— А мы десятского вторые сутки ищем. Он же и Петруху милиции выдал. Значит, бежал. Ну, да еще встретимся! Не последний день живем на белом свете, — проговорил Никифор. — Теперь они Марышкина приведут.
Роман вернулся домой к обеду. Все были за столом. Яков выглядел озабоченным, деловитым.
— Оружие по селу собираю, — сообщил он. — Гаврила пики кует. Вооружаемся помаленьку. Двенадцать винтовок есть и еще столько будет. А дробовиков так и не считал… С порохом туго.
Роман повесил на костыль, вбитый в стену, мокрую шинель, переобулся, скосил глаза на Любку. И в сердце колыхнулась жалость. Мучается девка. За эти дни смеяться разучилась, только плачет, будто похоронила кого.
Захотелось приласкать Любку. Как тогда на покосе, коснуться ее тугих кос, расцеловать. Да совестно. Ведь Любка еще не жена ему, чтобы любезничать при родителях. У Домны на этот счет строгие правила. Недаром же, едва наступал вечер, она укладывала невесту в горнице, а Романа отправляла к отцу в завозню.
— У вас-то как? — спросил Яков.
— У нас? Да ничего, — занятый своими мыслями, рассеянно ответил Роман.
После обеда Яков уговорил брата вместе пройтись по дворам. В такую непогодь не сразу найдешь помощника, а кое-где, может, придется обыск делать. Скажем, у того же лавочника. Не отдаст Степан Перфильевич подобру свои трехлинейки.
Сначала завернули к фельдшеру. Семен Кузьмич пригласил их в горницу, где играл с квартирантом в пешки. Рязанов поднялся из-за столика, поприветствовал гостей.
— К вам, наверное, — обратился хозяин к Геннадию Евгеньевичу.
— Нет. К тебе, Семен Кузьмич. К тебе мы.
— Присаживайтесь. Да чего вы встали у порога?
— Мы и так наследили, — Яков взглянул на свои рыжие, облепленные грязью сапоги. — Дело у нас…
— Что-нибудь секретное, так я оставлю вас, — почтительно сказал Рязанов.
— Никакого секрета тут нет. Просить пришли. Что в селе случилось, сами знаете. Мужики властям в рекрутах отказывают. Ну, и разное может быть. И мне штаб задачу задал, чтоб лазарет устроить.
— Понятно.
— А ранят кого, чтоб ты помог, Семен Кузьмич. Один ты у нас лекарь. Больше некому.
— Вы что? Воевать собрались? — скривив губы в легкой усмешке, спросил Рязанов.
— Да там уж как придется. Сами как будто на рожон не полезем.
— Так-так… — Рязанов достал откуда-то из-за фикуса газету, развернул ее. — А это читали?.. «По сведениям, полученным из Владивостока, там произведена высадка десяти тысяч американских солдат, более тысячи французов и англичан. В защите Сибири от большевиков примут участие также около семидесяти тысяч японских солдат…» Семьдесят тысяч одних японцев! Вы понимаете?..
— Как не понять? А где это написано? — поинтересовался Яков.
— Газета «Дело народа». Да вы прибавьте еще шестьдесят тысяч чехословаков и более ста тысяч солдат регулярных частей Временного правительства, — продолжал Геннадий Евгеньевич. — Вот с кем вам придется иметь дело! Устоите?
— Что-то много насчитали. Аж оторопь берет, — задиристо произнес молчавший до этого Роман. — Неужто всех на нас двинут? А Российский фронт кто держать будет? Министры омские, что ли?
— Мое дело — предупредить. Ведь это же безумие! — Рязанов нервно отбросил газету. — Настоящее безумие!
— Мы тут ни при чем, — пожал плечами Яков. — Так сход постановил. Народу невтерпь стало.
— Вы людям объясните, чтоб одумались, пока не поздно.
— Какой ответ будет, Семен Кузьмич?
— Ответ? Да… Вы, значит, просите меня оказывать пострадавшим медицинскую помощь?
— Просим.
— Это моя обязанность. Однако желательно, чтобы негласно… Понимаете? То есть, чтобы об этом знали лишь те, кому оказывается помощь. Мало ли что может быть.
— Благодарим.
— Вы все-таки подумайте. А не то — за бунт придется расплачиваться всему селу.
— Подумаем! — обнадежил Рязанова Яков.
Любка ожидала перемены в своей жизни. Каждое утро просыпалась с этой мыслью. Думала, что вот сегодня родители заявятся к Завгородним. Придут не как супротивники, а родня. Должны же они, наконец, пожалеть ее. Мало радости видела на своем коротком веку Любка.
Но дни проходили, один тоскливее другого, ничего не изменяя, ничем не утешая. Только и было счастья — посидеть, поговорить с Романом. Да и тот последнее время стал часто уходить по делам. Возвращался домой усталый. Одинокой, покинутой всеми чувствовала себя Любка. Скучала по матери, по Маришке.
В завозне Роман чинил сани, прикручивая к передку новые отводья. Пробовал, прочны ли вязья. Любовался своей работой, смешно выпячивая нижнюю губу, словно дразнил кого-то. Любка наблюдала за ним, сидя на пропахшей дегтем постели Макара Артемьевича. Вспоминалось Любке, что вот так же она следила за тем, как работал отец. Под навесом пахло смолистой стружкой. На верстаке шуршала гора сосновых и березовых завитков, которые мать брала на растопку. Давно это было. Сейчас у отца и станка того нет, и дочка ушла из дому…