— Надо что-то делать, — как бы отвечая ее мыслям, сказал Роман. — Нескладная у нас житуха получается! Да, — тяжело вздохнул и подсел к Любке.
Она прислонилась щекой к Романову плечу и проговорила куда то в сторону:
— Пожила у вас и хватит. Вернусь к тяте.
Голос ее прозвучал отрешенно, с тем ледяным равнодушием, которое бывает у людей обреченных. Роман вздрогнул и бросился к Любке.
— Нет, ты не уйдешь!
— Не могу я так больше. Душа изболелась.
— Идем! — Роман увлек ее за собой.
— Куда ты? — с болью выкрикнула Любка.
— К вашим. Я уговорю твоего отца. Вот посмотришь! Или уговорю, или… Все равно ты со мной будешь. Навсегда!
— Да подожди ты! Вот дурной! — В Любкином сердце снова затеплилась надежда. — Вечером сходишь, чтоб никто не видел. Вечером!
Роман обхватил руками голову и застонал. И была в этом стоне тяжелая обида на Макара Артемьевича, на Домну, на самого себя. Отец не придумал ничего лучше, как пьяным идти к Солодовым. Хороша и мать. Пообещала сходить и все тянет. Гордость не позволяет. Ждут, когда Солодовы к ним пожалуют с поклоном.
— Вечером, — ласково повторила Любка.
С улицы окликнул Романа Елисей Гаврин. Почтительно снял шапку и протянул небольшой туесок.
— Что это? — удивился Роман и осторожно приподнял крышку. Запахло тиной. В туеске слегка прикрытые листочками камыша еще трепетали золотистые караси.
— Свежие, — мягко сказал переселенец. — Дай, думаю, проверю морды. Возьми. Пусть мать зажарит и поедите в охотку-та. Они, вестимо, костлявые, а все ж скусные. Я надысь поболе поймал, дык четыре сковородки семейством враз слопали. А то еще, бают, хороши караси со сметанкой.
— Спасибо, да только неси их домой, дедка. Сам с ребятишками съешь не хуже нас.
— Неуж обидишь старика, Роман Макарович? Нешто бесчувственный я? Чай, понимаю, какое мне от вас способствие вышло! Покос дали и из беды-та выручили. Сполна Захар Федосеевич сено возвернул. И ишо благодарствие ему: во двор свез. Я-та, вестимо, не малой, и смысл у меня есть, что никак штаб заставил его. Лютой Захар, не смотри, что когда маслом мажет. А ведь и к хвартиранту мясоедовскому ходил я. Добрый человек, добрый. Галоши отдавал, ан помочь не в силах. Дык и то сказать: чужой он. Как есть, чужой. И в крестьянстве не смыслит, однако.
— Они из благородных…
— Вот, вот… Ты, баит, дедка, обчество проси. Пошто просить мне, когда на Захаре вина? Он и отвечай… Энто, по-нашему, по-мужицки. Не дал, вишь, помочи хвартирант, а Петруха Горбань сделал, потому как Петруха правильный в соображении насчет нашего брата. Рыбку-та себе возьми, Роман Макарович. Я ишо наловлю. Больше у меня ничего нету-та.
— Ну, что ж, спасибо, дедка.
Роман снес рыбу в избу, завернул в кладовку и вместе с туеском сунул Елисею кусок желтого, прошлогоднего сала. У того радостно заблестели глаза. Однако переселенец возразил для порядка:
— Зачем же, Роман Макарович? Я вам карасей в подарок, а ты опять же сало. Да тут, чай, целых три фунта будет!
— Три, так три. Своего, поди, нет?
— Что ты, Роман Макарович. У нас, как в прорву-та, все валится. Ишо зимой вышло… Половину я Жюнуске снесу, — примерил Елисей.
— Киргизы ж не едят свинью. Так сказывают.
— Может, которые и брезговают, а Жюнуска бедный. Ему что ни подай, все баранчуки уметут. Поправляется Жюнуска. По двору ходить стал, с киргизятами играет.
Поблагодарив Романа, дед долго еще шел по улице с непокрытой головой. Временами он останавливался, оглядывался на дом Завгородних, и тогда теплая улыбка пробегала по его пожухлому лицу.
Солнце скатилось в густой морок. Стемнело. Кое-где в избах зажглись огни.
Роман дал на ночь корм скоту, загнал в пригон гусей. Покурил на крыльце с отцом, а когда тот подался в завозню, вызвал Любку.
— Я пойду, — шепотом проговорил он, озираясь.
— И я с тобой!
— А надо ли тебе?..
— Вместе просить будем, если что…
В дом к Солодовым Роман пошел один. В сенях спотыкнулся и ударился лбом о косяк двери. Боли не почувствовал, хотя стукнулся крепко.
— Мое почтение Свириду Ананьевичу и Пелагее Николаевне, — поклонился с порога.
Ему не предложили сесть. Никто не встал навстречу. Свирид насупил брови, а починявший валенки Афанасий отложил работу в сторону и отвернулся к окну. Пелагея продолжала шуровать в печи.