— Да это же Антон! — ахали, уставясь в окна. — Ну, поговорит он теперь с батьком!..
А Антон уже куражился у родных ворот. Играя плеткой и широко расставив ноги, кричал:
— Принимай гостей, батя! Приехали!..
С гребнем в руках из калитки выскочила растрепанная Бондариха. Повесилась на плечах сына, поцеловала в веснушчатое переносье. Заметив на фуражке череп, часто закрестилась, ошалело лупая подслеповатыми глазами.
— Батю зови! — надменно вскинув голову, потребовал Антон.
— Да уж пойдем, пойдем в избу! И чего ж ты это страсть-то какую на себя налепил?.. Господи! Пойдем, Антонушка!
— Хочу батю видеть вот тут, на этом самом месте!
— Брось ты уж. Злой он нонче… В селе-то ад кромешный. Кустари ружье у отца отняли. Вы уж по-хорошему. Он — родитель твой… родитель.
Антон приметил в приоткрытых дверях амбара удивленную мордочку Ганьки, позвал батрака. Парнишка стремглав пустился к нему, на ходу поддергивая штаны.
— Банька — чужой мне, а расцалую, — Антон чмокнул мальца в белесые вихры. — Веди, Ганька, коня во двор. Пусть выстоится, потом попоишь. Где ж батя разлюбезный?.. Да подпруги отпусти.
Никита вышел к сыну ласковый, обходительный. Поклонился Антону, как никому в селе не кланялся: низко, чуть ли не до самой земли. Попросил не держать зла на памяти.
— Потому как ты мне отец есть, — великодушно проговорил Антон. — А то бы за измывательство перед всем миром… В Ярках меня офицер пытал, не контра ли, мол, у тебя батя, не большевик ли. И стоило бы слово сказать…
— Прости, Антон, старого дурака.
— Ладно уж! Было у меня мечтание посчитаться с тобой, да отошло, видать, сердце.
— Вот и помирились. Вот и образумился, Антонушка. Да разве можно на родителя обиду носить? — всплеснула руками Бондариха. — Родитель, он что и не так сделал — промолчи. Ну, заходи, заходи.
Антон ладонью стряхнул пыль с гимнастерки, тронул слегка кончики усов и только потом шагнул во двор. Облобызал в сенях младшего брата. Двадцатилетний Илларион, и лицом, и костью пошибал на Антона (он смазывал дегтем сбрую), до того обрадовался приезду брата, что так и заскочил в избу с вожжами.
— Авдоха, угощай сына! Собирай на стол, — засуетился Никита.
Антон снял из-за спины винтовку, отстегнул ремень с шашкой и положил оружие на лавку. Похвастался:
— Войско у нас отборное. С поручательством берут, а ни кого попало. Подвезло нам с Александром. Живем — не тужим. И жратвы сколь хошь, и на выпивку запрету нет.
— Славное житье! — согласился отец.
— И товарищи — огонь-ребята. Что словом, то делом. Есть у нас один, Каланчой кличут. Занятные побаски рассказывает. Во Вспольске мы большевиков накрошили, так Каланча всех со смеху поморил. Идет по улице и пинает мертвяков. Вставай, дескать, нехорошо так напиваться. А мы ржем, в себя придти не можем. Куда им вставать, когда у кого головы нет, а кого на две половины располосовали. Поневоле пьян будешь!
— Ты тут-то поаккуратней! Окромя кустарей, никого не трожь, — выслушав рассказ сына, сказал Никита. — Не то нам худо будет. Мир эдакие дела не прощает.
— Нешто не знаю. Я как пришел сюда, так и уйду — тихо.
— Одного отца хотел обидеть?.. Эх, Антон, Антон! — с укоризной произнес Никита.
— Ведь и то обидно, батя, когда другие в полной справе приехали в армию, а я в черевиках да пиджаке с чужого плеча. Еще ладно, что в обстоятельную часть попал. Которые так в чем приехали, в том и служат. Или рванье выдадут.
— Оно известно, — крякнул отец. — Да ты сымай-ка гимнастерку да перемени рубашку исподнюю. Свежую одень. Запылился, вспотел. А мать энту постирает, что на тебе. Поди, и насекомые есть?
— Не донимают пока. Каждую неделю в баню ходим.
— Снимай, снимай гимнастерку. Ведь не торопишься?
— А я у поручика отпросился. Говорит, до завтрева можешь дома прохлаждаться. — Антон разделся до пояса, обнажив тавро. Авдоха достала из большого окованного железом сундука чистую рубашку и подала сыну. Но едва Антон натянул ее на голову, как на него насели отец с братом. Тугая петля притянула руки к груди. Антона опрокинули на пол и принялись скручивать крепкими ременными вожжами.
— Господи! — закричала Авдоха. — Что вы делаете?
— Помалкивай! — навалившись на Антона всем телом, зло проговорил Никита.
— Не надо, Никитушка! Пожалей ты его, пожалей!
— Зашибу, стерва!.. Уйди! А Антона я научу, как жить. Научу! Научу!.. И как родителя почитать.
— Никитушка!..
— Уйди, Авдоха! — рычал разъяренный Никита.