Бондариха с диким воем выскочила во двор.
— Все, — сказал Илларион, поднимаясь с пола. — И ты, Антон, на меня не сердись. Батин такой приказ.
— Батя!.. За что ж это ты? — хрипел Антон. — За что?
— Мы поговорим сейчас. Все тебе растолкую, как по писаному. Неси-ка, Ларион, чересседельник.
— Ты уж, батя, один его, — подавая отцу перетягу, произнес Илларион.
— Садись ему, варначине, на ноги! Вот так!.. Так! Ну, отвечай, Антон, кого звал за ворота, чтоб с почетом встречали? А? — чересседельник пролег с оттяжкой по Антоновой спине. Тот скрипнул зубами. — Кто контра? Кто разлюбезный?.. Кто?..
Бил Никита без жалости, с упоением. После нескольких ударов спина сделалась багровой. Кое-где ровными строчками проступила кровь.
— Прости, батя!.. Прости, ба-тя!.. Больше не буду!.. Истинный крест, не буду, — вскрикивал Антон.
— Хватит, батя! Так до смерти запорешь! — поднялся и отвернулся к окну Илларион.
Отец остановился. Дрожащими пальцами свернул цыгарку, сел на сундук. Сделав две — три глубоких затяжки, опять подошел к Антону.
— Ба-тя!.. — взмолился тот. — Хватит, батя!
— Теперича расскажи, зачем отметину прилепил на пузо. Ведь так одни арестанты делают… Бродяги… — И снова последовал страшный удар. — Арестанты одни… арестанты…
— Батя! Батя! — задыхался Антон. — У нас все тавреные… Порядок такой, батя!
— Значит, всех пороть надобно!.. Всех!.. Всех!..
Никита спрятал в пригоне винтовку и шашку, чтоб чего не натворил Антон вгорячах. И только потом развязал сына.
— Спасибо, батя! — кротко сказал Антон. — Научил меня уму-разуму. — Посиневшие губы его дрожали. — Благодарствую! — И снизу хватил отца кулаком в челюсть. Звонко лязгнули зубы, и Никита отлетел к стене.
Илларион встал между отцом и братом. Тогда Антон кинулся из дома, прыгнул на коня и без рубашки, с окровавленной спиной ударился в сторону Кукуя, к Александру Вербе.
Придя в себя, Никита Бондарь не досчитался четырех зубов.
Пантелей Михеев снова почувствовал себя хозяином. Расцеловав жену и дочь, он тут же спросил, уродилась ли ярица. Что-то мало на полях соломы. А уж известно, какой стеблестой, такое и зерно.
— Урожай, слава богу. Сорок мешков намолотила, — ответила Аграфена, приглаживая поседевшие волосы на Пантелеевом виске. — Спасибо Максиму Александровичу Сороке. Он помог. Сначала свое смолотил, потом наше. По соломе нынче судить нечего. Свезли в село много снопов, как разненастилось.
— Значит, помогает Максим?
— Не забывает, — многозначительно проговорила Аграфена, взглянув на прилипшую к отцу Нюрку. Та вспыхнула вдруг и спрятала лицо в полушалок. Мать кивнула на смутившуюся дочь. Пантелей догадался.
— Это хорошо, что не забывает, — протянул он.
— Как к родне своей, так и к нам, — продолжала Аграфена.
— Максим — чувственный парень. Считай, полтора года с ним в одном полку служили и, окромя доброго, нечего о нем вспомнить. Дядей Пантелеем звал, а уж ходил в старших унтер-офицерах. Да-а…
Потом в сопровождении домашних Пантелей вышел во двор. Ощупал сметливым взглядом телегу, стоявшую у огуречника. Мысленно похвалил жену. Колеса и оглобли новые. Вот еще бы поставить телегу на железный ход да оковать подушки.
Заглянул в пригон, потрепал буланого мерина по шишковатой шее, проверил, не побиты ли плечи и спина. Конь узнал хозяина: весело замотал головой, роняя с губ зеленую пену.
— Стар стал Буланка. У поручика испрошу, чтоб на мою Гнедуху поменять. Она в самой силе.
Больно сжалось сердце при мысли, что через день — другой снова придется покинуть родной дом. Как во сне увидит Пантелей все это, и дальше. Ходят слухи, что отсюда опять на Ярки тронутся. Будто бы переформирование предстоит.
Село понемногу приходило в себя после оцепенения, которым встретило отряд Мансурова. Запели журавли колодцев. Заметался по дворам многоголосый говор. Где-то неподалеку пронзительно взвизгнула свинья. Любят атаманцы вкусно поесть. Не просят у мужиков закуски — сами берут. И выпить любят.
Берегитесь теперь, покровчане! Не жалейте для атаманцев ни самогонки, ни другого угощения. Хуже будет, коли станут искать и найдут. Тогда уж не отвертишься. Может, и не пустят в расход, а с шомполами познакомят. В гнев придут — порют и виноватого, и правого, потому как разбираться некогда. А жаловаться будешь — еще добавят, чтобы знал, с кем дело имеешь.
Остерегайтесь, мужики, но особо девок берегите. Уж больно охочи до них атаманцы. Нет у них жалости никакой и соображения, что душу человеческую губят.