В полдень приехали в Воскресенку. Роман и Ванька остановились в одном дворе — у молодой, курносой солдатки. Она наварила им пельменей, по просьбе Рязанова сбегала в лавку за водкой. Сели обедать.
— Ночевать останетесь? — взглянув на Романа жадными до любви глазами, спросила солдатка.
— Нет. Лошадей покормим и опять тронемся. К ночи думаем добраться до Мотиной, — ответил он.
— А то бы заночевали. Места в избе хватит. Живу одна-одинешенька.
— Мужик-то где? — поинтересовался Ванька.
— Мобилизованный. Два раза сбегал и все ловили. Шомполов дадут — и сызнова служит.
— Так-так… Одной, поди, тоскливо?
— Какое уж тут веселье? Поговорить и то не с кем.
— Родня-то есть? — продолжал допытываться Ванька.
— Из другой деревни я взятая, — важно сообщила солдатка.
«Ну и Воскресенка! Такого добра не нашлось, занимать к соседям поехали», — подумал Роман, с трудом разрезая горбушку застывшего хлеба.
Рязанов не стал пить водку. Попросил крепкого чаю. Ел без аппетита, сдвинув над чашкой кустистые брови. От солдатки он услышал то же, что сам наблюдал в Покровском. Деревня не хочет идти в войска Сибирского правительства, или теперь уже, как сообщили газеты, Всероссийской директории. Союзники, конечно, помогают, но основная тяжесть войны ложится на плечи русских формирований. И все же нельзя загонять в армию шомполами!
Распрощались с хозяйкой любезно. Пообещали заехать на обратном пути.
Когда за деревней спустились в лог, от своих подвод отстал Андрей Горошенко. Дождался Романа.
— Разговор есть! — кивнул на хвост обоза.
Роман слез, передал вожжи Рязанову. Сели с Андреем в чьи-то сани.
— Кто убил Максима? — в упор спросил Горошенко.
— Не знаю, — ответил Роман. — Почему у меня пытаешь?
— Разговор по селу идет, что ты хлопнул Максима из-за Нюрки Михеевой.
— Да ты сдурел, что ли?
— Я этой брехне не верю. Знаю вас с Яшкой, как облупленных. А вот сказать Петрухе о нашей беседе вы могли. Ну, насчет выселения. Помнишь, мы с Максимом приезжали?
— Как не помнить?.. Помню. И что говорилось тогда, сразу же умерло. Всему крест.
— Яков — Петрухин друг, — возразил Андрей, отводя взгляд в сторону.
— Верно. Да только я за него ручаюсь. Брат вам напрямки сказал, что на выселение не согласен. А передавать наш разговор кустарям… Нет, Яков этого не сделает! Нет! — отрезал Роман.
Горошенко успокоился. Значит, Сорока пострадал из-за чего-то другого. Может, и не кустари его убили, а атаманцы.
— Ну, ладно. Скажи Яшке, пусть не серчает. И ты тоже, — Андрей пожал руку Романа и бросился догонять подводы, петляя, как заяц, по белотропу.
Хмурилось небо. Плавно кружились в воздухе снежинки. Зима не сдавала. За возвращение домой можно было не беспокоиться.
Незадолго до отхода пассажирского поезда на Омск Роман подъехал к станции. У ворот, ожидая посадку, волновалась толпа мешочников. Пожилая баба из благородных торговалась с носильщиком, который был туг на ухо и не мог понять, почему при таком достатке (у нее было несколько чемоданов) баба стоит из-за каких-то пяти рублей. Они оба кричали, отчаянно жестикулируя. Когда носильщик порывался бежать, благородная хватала его за рукав стеганой куртки. И все начиналось сызнова.
Два молоденьких затянутых в новые ремни офицера туда-сюда водили под руку размалеванную шлюху. Иногда она часто моргала, помахивая головой, как бодливая корова. Скалила зубы и припадала то к одному, то к другому. Офицерикам это нравилось.
Поджидая из кассы Рязанова, Роман поставил Чалку у коновязи, возле нарядных извозчичьих кошовок. Повесил на морду мерина торбу с овсом и, закутавшись в доху, упал в сани.
— Откедова будешь? — раздался над самым ухом скрипучий голос.
Роман поднял голову. Около него, на мешке, сидел широколицый бородач с кнутом в руке. «Извозчик», — решил Завгородний.
— Дальний. Из Галчихинской волости.
— То-то. Под облаву не угоди! На станции часто вашего брата ловят.
— Я уж отслужил свое. По ранению домой вернулся.
— Ишь ты! А видимость того… Молодым смахиваешь. — Извозчик достал из кармана бордовый кисет, расшитый бисером. — Куришь?
Роман снял рукавицы и принялся скручивать цыгарку. Бородач высек кресалом огонь, дал прикурить. Затушив трут о подошву валенка, сказал:
— У нас тут такое было, что не приведи господи. Атаман Анненков за бунт взыскивал. Били всех, кто под руку попадет. Лошадей отбирали. Многие пострадали тогда. А я смикитил. Как началась заваруха — я у городской управы стоял — и на седока рукой махнул, не стал дожидаться. Укатил! А извозчика Поликарпа, того штыком на виду у всех закололи. Коня у него отобрали. Поликарп, значит, не давал. Ну, и понятное дело: схватили мужика. Офицер и говорит, дескать, мы ничего даром не берем, заместо своего Карьки будешь, мол, на том свете на сером коне Георгия Победоносца кататься. И прикончили Поликарпа. Глянь-кась, кого-то ищут.