Роман посмотрел в сторону ворот, куда извозчик ткнул кнутовищем. Там солдаты проверяли документы. У подозрительных вытряхивали на снег содержимое мешков и ящиков. Какого-то важного старика офицер хватил за бороду. Тот взвыл, попытался доказать, что он лицо неприкосновенное и что ему больно.
— А я почем знал, что борода у тебя натуральная? — сердито прикрикнул на него офицер, направляясь дальше.
Романов собеседник слез с саней, предупредил:
— Улепетывай! Нас тут знают, а ты чужой. Всякая недоразумения, может получиться! С огнем баловать не след!
Наконец-то Рязанов забрал свой чемодан, отдал деньги за проезд, поблагодарил. Роман пустил Чалку рысью в узкую, кривую улицу.
Постоялый двор, куда заезжали покровские, находился почти на самом краю города. Содержал его старый еврей Абрам Давыдович — человек добрый и услужливый. Всех он встречал радушно, в любое время суток бегал за водкой, поил чаем, любил много спрашивать и рассказывать. С ним знакомились запросто и потом уж навсегда оставались дружками.
Абрам Давыдович помог Роману распрячь коня. Потом провел Романа в большую комнату, где на топчанах и прямо на полу, подстелив под себя дохи и полушубки, отдыхали мужики. Масло они уже сдали, пообедали. Оставалось, только поточить зубы, и на боковую. Кто-то вспомнил, как пороли Никиту Бондаря. По комнате пробежал смешок.
— Нехорошо, ребята, над этим смеяться. Любого могли вот так же, — устыдил мужиков Горошенко.
— Он же двенадцатый! — прыснул сухорукий Пахом с Борисовки. — Ох, ему и дали! Ох, и дали! Всю жизнь не забудет Антонова благодетельства!
— И у вас уже пороли? — с интересом спросил Абрам Давыдович.
— Было дело, — мрачно ответил Ванька, вспомнив окровавленную спину отца.
— Что ж это выходит? Что ж это выходит? — хозяин озабоченно развел руками. — Может быть, вы мне скажете, какая разница между царем и Сибирским правительством? Или я ничего не понимаю, или этой разницы совсем нет.
Мужики молчали. Роман снял с себя полушубок, расстелил его тут же на полу, достал из мешка хлеб и сало. Подсел к столу, на котором Ванька с Андреем играли в бирюльки. Ванька сопел, стремясь осторожно оторвать одну соломинку от других. Это ему не удалось. Наступила очередь Горошенко. Он оказался половчее. Разобрал почти весь ворох. Бобров упал духом: за каждую лишнюю соломинку проигравшему полагался щелчок.
— Быть тебе с шишками, — сказал ему Роман. — Теперь уж не отыграешься.
— Только, Андрей, уговор: бить средне, а иначе не дамся, — предупредил Ванька.
Горошенко захохотал. От прихлынувшей к лицу крови побагровели рубцы на губах.
— Нет, как это вам нравится? — продолжал хозяин. — Ворваться в город и стрелять каждого встречного. Потом грабить ни в чем не повинных людей. И если бы не моя Сара, Абрама Давыдовича давно бы не было в живых. Меня бы просто убили.
— За что ж это? — полюбопытствовал Пахом.
— А откуда я знаю? Стреляли всех. И разве они стали бы считаться с евреем? И вы понимаете, что придумала моя Сара! Она придумала… Нет, моя Сара — настоящая умница! Мы с нею написали объявление, что в нашем доме заразные больные, и вывесили его на воротах. А для неграмотных нарисовали дегтем череп.
— Ну, и молодцы! — восхищенно покачал головой Роман.
— Нет, вы послушайте, что получилось. К нам во двор, конечно, никто не зашел. И вы знаете почему? Да потому, что они посчитали наш дом занятым их войском. У них у всех такие же значки. И как не сказать теперь спасибо Саре?
— Видели мы их, гадов. Знаем! — сквозь зубы процедил Ванька.
— Когда я рассказал об этом одному человеку, так он тоже назвал мою Сару умницей. Разве глупой женщине придет в голову такая мысль? Этот человек, кажется, собирается в ваше село. Почти каждый день он узнает, нет ли кого из Покровского.
— Кто ж он такой? — через плечо спросил Андрей.
— Говорит, что работает на железной дороге. Может быть, я ошибаюсь, но он-таки работает там.
После обеда Роман ездил на базар. Пшеницу продал оптом, почти вдвое дороже, чем предполагал. Цены на хлеб в городе быстро росли. Купил Любке в подарок кашемировое платье, а матери — теплую, верблюжью кофту.
Вернулся на постоялый двор лишь к вечеру. Мужики разошлись по своим делам. Один Ванька валялся на топчане, слушая нескончаемый рассказ Абрама Давыдовича.