Думы прервал гулкий скрежет. Открывали замок.
— Петров Митрофан — на выход! — просунув голову в дверь, крикнул Карябкин.
Митрофашка заковылял на улицу, припадая на отсиженную ногу.
— Держись! — шепнул вслед ему Ливкин.
И снова тяжело звякнула дверь. На дворе еще светло. Варвара, наверное, в отцовском доме. Вместе-то легче. А тюрьма крепкая. Такую стену не прошибешь, хоть бей из орудий… На века купец строился.
— Прошлой ночью одного вспольского расстреляли. Он немым сказался, — глухо заговорил Ерин. — Немтырь и немтырь. С него и спрос такой. И мы все так думали. А когда повели кончать, не выдержал, промолвил слово. Мол, большевик я и знаю, за что смерть приму. Просил последний поклон жинке и двум дочкам во Вспольск передать. Адрес сказал. Степная улица, двадцать четыре. Да он и так не протянул бы долго. Чахотка его била.
«Может, кто из знакомых», — подумал Ливкин. Он многих знал во Вспольске.
— Фамилию только не помню, — как бы угадав мысли Терентия, продолжал Колька. — Или Сундуков, или еще как-то. Ребяты, фамилию этого самого? Запамятовал… Вспольского. Ну, который, значит…
— Кандаков, — ответили ему.
— Вот-вот. Кандаков и есть. Точно.
Человека с такой фамилией не довелось встречать Ливкину. А сколько их, безвестных, по тюрьмам томится! Скольких уже расстреляли! Но те, что на свободе, продолжают борьбу. Пусть беснуется белая сволочь. Ее, как сор, выметет из своей страны трудовой народ.
Митрофашка вернулся с допроса вечером. Обессилевшего, квелого, его впихнули в дверь. Вздрагивая всем телом, на карачках дополз до своего места и притих. И в холодном помещении склада воцарилась гнетущая тишина. Кажется, люди не дышали.
— Руку мне вправьте, — слабым голосом попросил писарь. Отвернув полу ватника, Яков осторожно коснулся Митрофашкиного плеча. И нащупал там яму. Мосол руки ушел вниз.
— Не сумею я, пожалуй, — растерянно сказал Яков.
— Дай-кась попробую! — с пола поднялся заросший щетиной мужик в потрепанной солдатской шинели. Он пробрался к Митрофашке, немного поколдовал над ним, и все услышали, как что-то чмокнуло. Писарь не успел даже вскрикнуть.
— Вот и все. Встала, — с шумом выпустив из груди воздух, произнес Митрофан.
— Энто нам — раз плюнуть! Прахтика!.. Я об энту пору в шашнадцатом дезертирствовал, — сказал лекарь. — Впервой, значит. Потом так и пошло. Убягу — пымают, убягу — пымают. Столько волос на ином нету, сколько тюрьмов да каталажек перевидел. А коли тюрьма, так и вывернутые маслаки. А как же! Энто у них, у тюремщиков, первое дело — потревожить костяк человеку. Особо политическую лементу бьют. Ух, и бьют! Не дай, господи!
Ночью увели четверых. Проскрипели по двору, удаляясь, их шаги. Взвизгнули за воротами сани. И, немного спустя, до чуткого слуха обитателей пересылки донеслись винтовочные залпы.
— Царствие вам небесное! — прошептал кто-то. По голосу Яков узнал дезертира.
До утра никто из арестованных не сомкнул глаз. Каждый ждал своей очереди.
Вечером следующего дня вызвали на допрос Якова. Двое конвоиров с наганами наизготовку провели его через безлюдную площадь в приземистый, мрачный дом волостной милиции, все окна которого были наглухо закупорены ставнями.
«И у себя дома боятся, — подумал Яков. — А может, для того запечатались, чтобы никто не слышал, как людей пытают».
В коридоре его встретил и провел к себе следователь Качанов. Маленькая комната, обклеенная грязными коричневыми обоями, как-то сразу сжимала человека, давила его мраком и сыростью. Не кабинет — могила.
— Садись! — показал следователь на стул, стоявший у самой двери.
Яков сел. Нетерпеливо кашлянул в ожидании вопроса. Однако Качанов не спешил. Он молча разглядывал арестованного. Это длилось минуты две — три.
— Ну, насмотрелся, поди, вдоволь? Спрашивай или уж обратно отправляй! — заговорил Яков.
— Ты спешишь куда-нибудь? — с подчеркнутой вежливостью спросил следователь.
— К теще опаздываю. На блины приглашала. Не сходить ли нам вместе? А?
Качанова взорвало. Он хотел было смаху затушить папиросу о чернильницу, но снова поднес к губам и уже спокойно докурил. Приоткрыл правый ящик стола, где на стопке дел лежал самовзвод.
Это движение не ускользнуло от Якова, который понял, что дал Качанову неплохой урок во время ареста. Андрюшка упал тогда прямо на руки следователю. Он и приводил сынка лесничего в чувство.