— С мельниками воевали, — добавил Волошенко.
— Без этого тоже нельзя. У шахтеров, поди, винтовка у каждого, а у нас что? С голыми руками белую гвардию не сломишь, — сказал Петруха.
— И еще отряд под тайгой ходит. А кто такие, неизвестно. Мотинский мужик оттуда приехал, на мельнице рассказывал, что дерутся отчаянно — не дают белым покоя, — продолжал Ливкин. — Значит, началось.
— Идем на соединение с ними! — сорвавшись с места, горячо проговорил Ефим. — Хватит в лапоть звонить! Надоело!
— Идем! — поддержал Никифор.
— Руки, вися, отболтались! — пожал плечами Волошенко.
— Не кипятитесь, ребята. Надо все обдумать как следует. — Терентий посмотрел на Петруху. — Как ты, Петр Анисимович?
— Чего тут думать! — с нетерпением бросил Мефодьев.
На лице Горбаня отразилась усиленная работа мысли. Он помолчал с минуту, а потом заговорил убежденно, взвешивая каждое слово:
— Пойти к шахтерам не штука. Можно и пойти, коли веру в себя потеряли. А нам свой отряд организовывать нужно, да такой, чтоб открытый бой мог принять. Ведь они же сорганизовались. Почему мы не можем? А?.. И, по-моему, пора выходить из бора. Отсюда нас люди не услышат. Надо перебираться на заимки, почаще бывать в селе. Смелее действовать. Агитировать…
— В два счета перебьют, как котят, передавят, — отозвался Волошенко.
— И все-таки другого выхода нет. В народе брожение идет. Поднимутся и наши села.
Терентий одобрительно кивнул головой. Горбань берет правильный курс. Восстание надо подготовить. Начать с одного села, с Покровского к примеру, а затем поднимать крестьян других сел и волостей.
Петруха курил махорку жадными затяжками и говорил куда-то в пространство:
— Жизнь возьмет свое. И все правильно, хлопцы!..
Я вот нонче сон видел. Будто я еще малой, и с отцом брожу по бору. Вроде как по Крапивинской елани. Камыш, осока по горло. И навстречу волк. Страшный. Шерсть дыбом. Оглянулся, хотел бежать до батьки — а батькин след простыл. Напугался, стою и маракую, как быть. В руках палка. Ударишь волка, не убьешь — разорвет в клочья. Бежать — догонит, тоже порвет. А он все ближе ко мне подбирается… И отчаялся я: хватил зверя промеж ушей и развалил ему голову. Ну, чисто кисель от нее получился. Вот так, — и он с хитрецой улыбнулся.
— Значит, отчаялся? — живо переспросил Мефодьев.
— Ага. И бил наверняка. Знал, что убью…
— Кулаков для почину раздавить, чтоб предательства не было. Им советская власть костью в горле стала, — сказал Зацепа.
Мефодьев и Горбань запротестовали. По их мнению, надо начинать с власти. Дать бой милиции и установить в волости Советы. А трогать сейчас кулаков — повредить делу. У них в селах большая опора. Вот если кулаки сами возьмутся за оружие, тогда другой разговор.
Над бором, над озером опускалась ночь. Зеленое зарево звезд упало в воду. Промычал в дальних камышах болотный бык. В согре ухнул филин. И снова стало тихо.
— Пора собираться. Сядем в селе на подводы и махнем на пашни, — проговорил Петруха.
Никифор достал из мешка убитую утку и подал ее Ливкину:
— Возьми, охотник. Чтоб наперед вера тебе была.
— Полдня за этой крякухой ползали, пока не подстрелили, — объяснил Волошенко. — Нужда, что ржа — железо ест.
О том, что Роман заходил к Петрухе Горбаню и о чем-то уговаривался с его женой Марьей, десятский Мишка Жбанов рассказал по секрету Степану Перфильевичу.
— Сам видел. Я на Кукуй в гости к шуряку Александру ходил. Он напротив Горбаней живет. В окошко заприметил. Роман оглянется по сторонам и опять что-то нашептывает. А она его вроде как в избу созывала.
— Может быть, между ними грешок какой? Блудят? А?
— Не должно. Марья не блудливая. Да и не пара она Ромке. На его век девок хватит, — рассудил Мишка. — Потом ить по таким делам среди бела дня не ходят.
— Твоя правда. — Лавочник задумался. — Ты-то что мыслишь? Зачем Роман ходил туда?
— Смекаю, что была причина, Степан Перфильевич. Не иначе, как Петруха скрывается дома. А Ромка вроде связного у них.
— Так-так… Спасибо, брат, я тут кое с кем посоветуюсь, — Степан Перфильевич проводил десятского до калитки и с непривычной для него резвостью кинулся в дом. Только плахи крыльца заиграли под ногами.
Юнкер смазывал шомполом трехлинейку, высвистывая какую-то залихвастскую песню. Жена лавочника, пышнотелая Агафья Марковна, раскладывала на столе карты — ворожила.
— Попался, сукин сын! — крикнул Степан Перфильевич с порога. — Попался!
Владимир ошалело взглянул на отца:
— Что с тобой, папа? — и встал, отложив винтовку.