Пелагея передала новость мужу, и Свирид решил предостеречь дочку от всяких случайностей, а заодно и выведать, что за ухажор появился. Улучив момент, когда в доме не было никого, кроме внуков и шестилетней дочки Маришки, отец с матерью подступили к Любке.
— Замечаю, что-то неладное с тобой делается, — глядя куда-то в сторону, проговорил отец.
— Жениха себе нашла, — напрямик хватила Пелагея.
— Что ты, мама! — усмехнулась, покраснев, Любка.
— Знаем, поди. И смех у тебя ровно слезами отдает, — сказала мать. — Тоскуешь по ком-то. А?
— Это ты о чем?
— Будто не понимаешь! Кто провожал тебя в воскресенье?
— Стеречься надо, дочка, лоботрясов разных, забодай их комар! Это последнее дело, как не сохранишь себя. Тогда хоть в омут. Слышала, однако, что люди о Нюрке Михеевой говорят? А Завгородний Ромка ходит теперь к все ему — трын-трава! — жалостливо произнес Свирид. — Вот оно что!
Любка стремительно отвернулась к окну. Она боялась выдать свое волнение. Это был первый случай, когда с ней разговаривали, как со взрослой. Не слишком ли большое испытание для начала? Все равно Любка выдержит его, постарается выдержать. Что там дальше будет — на то родительская воля. Да и ничего не было у нее с Романом. Один лишь раз прошлись с гульбища до дома и то доброго слова не сказали друг другу. Просто проводил, как парни девчат провожают. И ничем он не хуже других.
— Напрасно говорят про Завгороднего, — Любка умышленно не назвала Романа по имени.
— А ты откуда узнала, напрасно или нет? Да повернись же ты, когда отец с тобой разговаривает, — мягко сказала Пелагея.
Любка обернулась, но глаз на родителей не подняла. Отец по глазам все поймет, а ей так не хотелось слышать плохое о Романе. Отчего бы это? Может, в благодарность за то, что он первый приметил ее среди девчат? Нет, и до этого парни подходили к Любке. Но он подошел как-то по-особому. И словом не обидел, а уж она ли не досадила ему, когда перед самым носом захлопнула калитку?
— Напрасно, — упрямо повторила Любка и неожиданно для себя солгала. — Нюрка мне сама про него рассказывала. Он даже и не поцеловал ее.
Слушал Свирид дочку и думал о том, что до сих пор не волновало его. Для Любки уже наступила девичья весна. И разговор-то у дочери совсем не ребячий. Секреты с подругами завелись. Беспокойной стала. А от этого до свадьбы — рукой подать.
Беседу с дочерью прервал появившийся под окнами Захар Бобров.
— Никак к нам Захар Федосеич, — ахнула Пелагея.
Свирид выбежал на крыльцо, как был: босиком и без рубашки. Поклонился Боброву, взмахнув смятой, похожей на клочок кудели, бороденкой.
— Милости просим, благодетель наш!..
Захар окинул сметливым взглядом заросший лебедой да крапивой двор, сказал осуждающе:
— Негоже, Свирид Ананьевич. По-хозяйски… выкосить бы траву. Все должно быть чисто. Вон у меня двор — посмотреть любо.
— Эх-хе-хе! Так то ведь у тебя, Федосеич. А мне не к чему чистоту заводить. Растет лебеда и расти на здоровье! Разве что детишкам, забодай их комар, в чихарду играть неспособно.
Вошел Бобров в дом и тоже внимательно осмотрел прихожую, словно собирался купить ее вместе с нехитрой обстановкой: большим, ничем не покрытым, некрашенным столом, деревянной кроватью и длинной, во всю комнату, лавкой, под которой на рассохшемся бугорчатом полу старательно ловил блох старый кот Васька. Заметив в углу образа — пресвятую богородицу в бронзовой оправе и почерневшего Николая-угодника, — Захар снял картуз и истово перекрестился.
— Шел мимо и, значит, того… дай, думаю, зайду. Посмотреть, как живете.
— Какая уж тут жизнь! Маята одна. Крусом нехватка, за что ни возьмись, — горестно ответил Свирид. — Концов свести не можем.
— И тебе жаловаться? — с упреком проговорил Захар. — Столько рабочих рук, милок. Мне вот занимать приходится чуть-чего, а у тебя свои работнички. Да я бы не знаю, что сделал, имей такую семью!
— Всякому своя слеза солона, — сказала Пелагея, понимавшая, куда клонит Захар. Не иначе — пришел на сенокос подряжать. Больше ему нечего делать у Солодовых.
— Не завидуй моей семье, Федосеич. Сам видишь, как бьемся, — вздохнул Свирид. — Да ты присаживайся.
Захар сел на лавку, пробарабанил костлявыми пальцами по столу, на минуту задумался, а потом, как бы невзначай, спросил у хозяина:
— Всех определил, однако, в помощь?
— Всех.
— Ага. Так…
— Вот только она осталась, — Свирид кивнул в сторону Любки.
— А Пелагея?
— Ей нельзя. Детей-то вон сколько! Сидит возле их, будто привязанная.