Следом за Яковом косила Варвара. Домна схитрила, поставив ее впереди себя.
«Ишь, как бабу зажали», — думал Роман, глядя на мокрую, будто после дождя, спину Варвары. А когда в обед кофта пообсохла, на ней выступила соль. Но сноха не пожаловалась на усталость. Это была первая для нее страда в новой семье. И сплоховать сейчас — значило навсегда попасть в немилость свекрови.
После обеда, в сильный жар, решили отдохнуть. Лучше вечером покосить подольше. Домна и Яков забрались в прохладную полутьму балагана. Варвара в тени куста починяла юбку.
Дремотная тишина разлилась над еланью. Лишь кони пофыркивали, обметая хвостами пыльцу с цветов иван-чая, да нудно гудели пауты.
Роман звякнул уздечкой и прочавкал сапогами по болотцу: пошел ловить Гнедка.
Вдруг с дороги донесся топот копыт и из кустов выскочил верховой. Варвара узнала в нем переселенца Гаврина. Он был босиком. Штаны собрались в гармошку и уползли вверх так, что виднелись синие шишаки коленей. Не заметив никого у балагана, Елисей крикнул:
— Кто есть тута?
— Чего тебе, дедушка? — откликнулась Варвара.
— В самую точку попал-та, — дед признал в молодой, чернявой бабе сноху Завгородних. — Я к вам, значит, и приехал. Сперва, вишь, сбился, левей забрал. К Гавриле-кузнецу угодил. Он меня и натакал на вас… Мужик-та есть твой?.. Али младший?
— Роман! — позвала Варвара.
— Слышу. Сейчас, — раздалось в кустах.
Елисей слез с бурого масластого коня, набросил веревочные поводья на сук осины, стоявшей у дороги. Пощурился на небо, вздохнул глубоко:
— Благодать-то какая! — смахнул рукавом слезы.
Из балагана показалась взлохмаченная голова Якова.
— А!.. Это ты, дед?
— Я. К вашей милости. Кругом нужда одна и притеснение.
— Рассказывай, зачем понадобился?
— Все о покосе хлопочу. Помогли вы мне и большое благодарствие за сочувственность. Мне брат твой и матушка отсулили, значит, участок-та Барсучий…
— Знаю. Коси на здоровье. И точка!
— Кошу, дык, вишь, какое дело: не велик-та толк. Сам посуди касательно выгоды. Я кошу, как выходу не-ту-та. А сам на коня — и к вам. Чай, положение сурьезное. Кровопивство выходит голимое.
— Чего-то не пойму, дед, о чем ты?
— Дык все о том же, о покосе…
Вышел из ракитника Роман с Гнедком на поводу. Поздоровался, присел на оглоблю.
— Вот что, дед, ты давай по порядку. Захар куражится, что ли? Что за «кровопийство»?
— Форменное.
И Елисей поведал о том, что согласился косить исполу, иначе мельник не пустил бы на участок Завгородних.
— Теперь, вишь, на вас положусь. Защитите от Захара — ввек не забуду. А на нет — и суда нет, — упавшим голосом сказал Елисей.
— Вот падлюка! Нашей землей торгует! — вскипел Яков.
— Он баит, дескать, земля не ваша — кабинетская.
— А Захарка — царь или министр, чтоб кабинетским покосом править? Поедем! — впервые после ссоры заговорил с братом Яков.
Роман стал запрягать Гнедка, чтобы попутно набрать в согре дров и свезти на заимку. Дед суетился вокруг, стараясь хоть чем-нибудь помочь.
— Да ты недолго, Яков! — послышалось из балагана. Отпуская сыновей, Домна одобряла тем самым намерение Якова поспорить с мельником.
— Я Чалку оседлаю, чтоб быстрее обернуться.
Когда выехали на кромку бора, столкнулись с отрядом милиции человек в двадцать. Впереди отряда гарцевал на вороном со звездой на лбу жеребце Марышкин. В плотном кольце конных шли две подводы с арестованными. У всех конвоируемых руки связаны за спиной толстыми веревками. Видно, Петрухин побег был у милиции на памяти.
Марышкин приметил Романа и подъехал вплотную. Приподняв над головой фуражку, блеснул лысиной.
— Э-э-э… Добро здравствовать.
— Здравия желаем, — сумрачно ответил Роман.
— Откуда путь держите?
Роман кивнул на дрова.
— А точнее? Э-э-э… Мы многое знаем, Завгородний. Мы все знаем. Вот именно! — И Марышкин воткнул шпоры в сытые бока вороного.
Отряд тронулся дальше, к Галчихе. Закачались на ухабах скорбные фигуры арестованных. Большинство их были одеты в солдатскую форму. Роман встретился взглядом с парнем лет двадцати и прочитал в его глазах страх. Рано мужик по тюрьмам пошел.
— Никак дезертиров-та повезли, — заметил Елисей.
— Не из нашего села. Один будто сосновский, что с бородой, — сказал Яков. — Свободы дождались, сто чертей! Марышкин при Миколке урядником был, а теперь в начальниках милиции ходит. Вот она какая свобода!