— Отчаянные ребята, — сам себе ответил сосед. — Только ведь не устоят против власти. Слышал, будто за ними целое войско гонится. Потому и ночевать не стали.
— Побьют красных.
— Побьют, Рома, да не враз… Попробуй, возьми их. А я вот, знаешь, о чем подумал? Ежели всех фронтовиков собрать по Сибири — ох, и сила была бы! Никакая власть не устоит. И тогда, как хошь, так и живи. Сами хозяева, язви тебя…
— Ишь ты! А кто тебе хозяйствовать позволит? — сказал Роман, подходя к заплоту.
— В том-то и дело, что позволения просить не надо. Все мужики одинаковы. И чтобы мир поделил землю подушно и податей никому не платить… Так вот Гаврила толкует.
— Думаешь, по-гаврилиному и станется?
— Кто его знает! Всяко может быть.
— Фронтовикам без того война опостылела. Ты же не пошел с красными?
— Не пошел. А чего я пойду? На кого семью брошу?
— То-то и оно. И так все.
— Знамо, так, — согласился Трофим и, почесав затылок, направился прочь.
Предчувствие каких-то больших событий мучило Романа. Он, как и Кожура, и многие другие в селе, понимал, что разбушевавшийся в России огонь рано или поздно опалит Покровское. И тогда… А что будет тогда — никто не знал.
Косари приехали затемно. Домна первой пошла в баню. Яков с женой и отец сели ужинать. Момент для того чтобы уехать тайком, был самый подходящий.
Роман запряг Гнедка. Траву с телеги не сбросил. Это бы задержало его. Да и раненому на подстилке будет поудобнее. Раз уж пообещал Петрухе, надо делать.
Милиция прискачет в село, наверное, не скоро. И на этот счет нечего бояться. Лишь бы из односельчан никто не повстречался на улице.
Подъехав к ближнему ветряку, Роман заметил качнувшийся между кустов крапивы красноватый огонек папироски. Вот он вспыхнул поярче, раздался чей-то приглушенный голос, и к подводе подошел Никифор Зацепа.
— Тихо в селе? — спросил он, пожимая руку Романа.
— Пока все в порядке.
— Вот и хорошо. Помоги-ка положить хлопца. Да поосторожнее. В грудь его хватило.
Раненый лежал на земле вверх лицом и тяжело дышал. Рот широко открыт, словно человек зевнул и затем не в силах был сомкнуть запекшиеся губы. Когда его поднимали, он с благодарностью посмотрел на Романа. И не застонал ни разу. Только вытянулся от боли и крякнул.
— Поезжай! — хлопнул Завгороднего по плечу Никифор.
— А куда его? — недоуменно произнес Роман.
— Тебе Петруха не сказал разве?
— Нет…
— К бабке Лопатенчихе. Пока у нее будет. Смотри, Роман, никому… И своих предупреди, чтоб о твоей поездке — ни слова.
— Домашние ничего не знают.
— Это еще лучше. Езжай! — Никифор широко зашагал в сторону степи.
У огородов Роман остановил Гнедка. Прислушался. Село отходило ко сну. Лишь изредка где-нибудь взлаивала собака, да издалека доносилась грустная девичья песня о сиротинушке, отданной на чужую сторону. А вот на Пахаревской улице проскрипел журавель колодца.
Раненый заговорил. Или это показалось Роману? Может, надо чего бедняге?
— Что, браток? А?
— Звезды-то… ишь какие светлые. Красиво.
— Ага, — согласился Роман, обернувшись. В темноте нельзя было понять, бредит ли раненый или находится в сознании. Скорее всего бредит.
— Вот такие же звезды и у нас… Только небо не черное, а темно-синее. Бархатное.
— Где это? — Роман удивился, что раненый вдруг заговорил, бог знает о чем. Ему, может, и жить-то осталось всего ничего, а он о красоте толкует. Ну, и мужик!
— На Балтике. Ты не бывал, браток, в Кронштадте? Или в Питере?
— Не бывал. Да ты молчи, друг! Хуже эдак-то…
Около полуночи Роман сдал доверенного ему человека на руки бабке Лопатенчихе. Вместе с Гузырем внесли его в избу и уложили на деревянной кровати, накрытой стеганым одеялом.
— Флот-скай! — снимая с раненого тяжелые сапоги, определил дед. — Опять же флотские различие имеют. Есть батарейцы береговые. А, значится, те, что по морям плавают, поосанистее и похрабрей будут.
— Хватит тебе, неугомоннай! — прицыкнула на деда Лопатенчиха. — Пусть отдыхает. Не шуми.
— На том свете, бабушка… отдыхать будем, — криво улыбнулся раненый.
— Да ты, паря, молодцом глядишь, забубенная голова! Эт разлюбезное дело, когда так… — снова заговорил Гузырь. — Звать-то как тебя?
— Проней. А больше Касатиком.
— Касатиком?
— Да. Братва так окрестила.
— Эт птичку зовут касатиком.
— И рыба есть. К-х! К-х! — закашлял матрос.
Роман попрощался. Дед проводил его за ворота, пригласил заходить, когда вздумается.
— Ты, Ромка — заноза-парень! Варначина, якорь тебя! Не обходи деда. Заглядывай… На рыбалку вместях пойдем.