— Женится на Нюрке! А не решит Макар подобру, силой заставлю! Только бы до дому попасть.
Лицо Пантелея почернело, будто ночь опустилась на него. Шрам на виске тускло блеснул, передернулся.
— А нас вроде в Омска везут, — повернул разговор Александр. — Учить там будут. И в части собирать.
По перрону, придерживая на боку шашку, пробежал рослый черночубый офицер с георгием и нашивками ранений. Мягко прозвенели шпоры.
— Наш ротный. Поручик Мансуров, — пояснил Пантелей. — Я при нем в вестовых состою. Еще с германской вместе. Ребята, а что если я за вас поручусь? А?.. Тогда и в Омск ездить незачем. У нас ведь тоже новобранцев принимают. Конечно, сами должны понимать: берем отчаянных. Так уж повелось.
У Антона радостно сверкнули глаза. И весь он как-то сразу подобрался, вытянулся в струнку. А Верба поправил упавшую на лоб прядь волос и с напускным безразличием спросил:
— Возьмут ли?
— Айда, ребята! — Пантелей направился к деревянному, приземистому зданию вокзала, в дверях которого скрылась фуражка ротного. Земляки пробирались за ним.
— А может, и примут! — взволнованно бросил Антон.
— Просить будем! — откликнулся Верба. Мол, желаем у вас служить вместе с дядькой Пантелеем. К самому атаману пойдем. Желаем и все. Дескать, потому и в добровольцы записались, чтобы к вам.
В зале ожидания густо синели облака махорочного дыма. Людской говор покрывали смешки. Солдаты вповалку лежали на скамейках, на полу и даже на подоконниках. На прилавке станционного буфета компания человек в десять — двенадцать играла в карты. Молодой унтер с длинной, как у лошади, мордой, наблюдая за игрой, в азарте сучил босыми ногами.
Офицера с георгием встретили в узком, заваленном патронными ящиками и скатками коридоре, ведущем из зала к кабинету начальника станции. Он, очевидно, поджидал кого-то, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.
— Как раз один, — шепнул Пантелей землякам и решительно шагнул к ротному. — Брат поручик, дозвольте обратиться!
— А, это ты, Михеев?
— Я, брат поручик!
— Ну, чего тебе? — с раздражением спросил офицер.
Пантелей вскинул голову, тряхнув чубом:
— Приказано обратиться!
Михеев выложил свою просьбу. И тогда ротный круто повернулся в сторону добровольцев, оценил новичков взглядом больших карих глаз, спросил отрывисто:
— Ты поручишься?
— Я, брат поручик!
— Веди к Сенькину.
— Приказано вести к Сенькину! — Пантелей молодцевато щелкнул каблуками.
От вокзала они пошли слякотными улицами станционного поселка. Сеял мелкий, холодный дождь. Знобило. Антон дробно постукивал зубами, кутаясь в поношенный Гаврилин пиджак. И снова перед ним в наступающем сумраке маячила бричка обидчика-отца, отъезжающая от сборни.
Вместе с другими добровольцами, отобранными в эшелоне, Бондаря и Вербу поместили в «карантин». Это было небольшое помещение казарменного типа с черным от грязи полом и узкими окнами. Вдоль его стен тянулись нары, усыпанные сенной трухой и перетертой соломой. Невыносимо воняло карболкой.
— Свойственный запах, — заметил кто-то из новобранцев. — Никак вошь травют.
— Вошь — животная благородная. Она карболку ись не будет, — возразил высокий бледнолицый парень, прозванный в «карантине» Каланчой. — Да и живуча шибко. Ух, как живуча! У нас один мужик порешил потопить вошь. В одежде по самое горло в озеро влез. Потом окунаться стал с головой. Да так и утоп. А вошь в Совдепию ушла, к большевикам, потому как она тоже голая и свободы жалает.
Нары загоготали, заходили ходуном. Добровольцы потянулись к рассказчику. Нельзя было упустить случая весело скоротать время.
— Ну, а дальше-то что?
— Приходит она, значит, туда и приказывает подать ей какого-нито большевистского комиссара, — оживился подбадриваемый Каланча. — Комиссар тут как тут. Чего, мол, изволите, мамзель? А она ему: жалаю поступить к вам на довольствия. Ну, как словом, так и делом. Ее и проверили по всем статьям. Ихней оказалась, тоже за камунию. И определили вошь к самому что ни на есть товарищу. Обрадовалась она. Вот, думает, заживу у кого! А он ей газетки читает, листки разные. И не кормит сучий сын. Да и то сказать, какая там кормежка, когда у самого пузо к пояснице приросло. Голодный. Согреться у него и то негде.
— Ох, и заливаешь, дружок! — с ухмылкой покачал головой Верба. — Давай крой!
— Не перебивай парня! — прицыкнули на Александра.
— Не по нраву пришлось воши в Совдепии. Выхудала, значит, на передовой. Чуть богу душу не отдала. Удавиться хотела. Да потом ее замуж выдали за клопа. А клоп тот справно жил! К жиду был приписан. Ел сколь влезет, спал на пуховых подушках. В синагогу ихнюю ходил, где ему тоже почет оказывали. Вопчем, в тылу блаженствовал. Ну, поженились и теперь вместях на жидовских харчах пробиваются. Она, хоть и не скусная, значит, кровь, а сытная. Однако боятся молодые, что мы придем в Совдепию и всех жидов в расход пустим. Сызнова, выходит, к кому-нито на хватеру проситься придется.