Домна едва поспевала вязать снопы, а Роман не только жал, но и готовил для нее вязки.
— Да ты как ни пожар бежишь, скаженный. Отдохни, — говорила мать, глядя на рубашку сына, мокрую от пота.
— Ничего, мама. Вёдро-то какое стоит! Кончать надо с уборкой.
— Глянь, какой быстрый! Только начал и уже кончать. Ты вот посмотри на Якова да сноху. Те не переработают…
А Яков только посмеивался в усы, наблюдая за братом. Догадывался: неспроста Роман разошелся. Горячий, не перекипел.
Братья разговаривали мало. Когда Яков начинал шутить за обедом, Роман бросал ложку, резко вставал и уходил в избушку. Все провожали его недоуменными взглядами.
— Опять поцапались! — напускалась Домна на старшего сына. — Ты Ромку не тронь!
— Черт бы его трогал, твоего Ромку! — громко, чтоб слышал брат, отвечал Яков. — Как с фронта приехал, так сдурел. Слово скажешь — не так, посмотришь — не так. Вот отделюсь от вас — и точка! Живите, как знаете.
Роман, насупившись, упрямо молчал.
— Вот порох! Того и гляди, что зарежет при случае, — говорил Яков жене.
— Ты тоже хорош, Яша! Подошел бы к нему по-душевному, потолковал бы, как брат с братом.
— Пробовал, да не получается что-то.
— А знаешь, почему не получается?
— Ну, почему?
— Вырос он. А ты его за парнишку считаешь. Вот почему, — сказала Варвара.
Размолвка между братьями окончилась неожиданно. В разгар жатвы вдруг похолодало. Подул ветер. Небо заволокло черными дерюгами туч.
— Будет ненастье! — сказала Домна. — Снопы ярицы дозрели, убрать бы их отсюда.
Ночью на двух бричках возили хлеб в село. Спешили, чтоб управиться до утра, а там отдохнуть часок-другой и, если не случится дождя, продолжать жатву.
Роман и Домна подавали снопы, а Яков укладывал их на бричке. Работали дружно.
— Добре, — оценивала старание сыновей Домна. — Добре, хлопцы!..
И вдруг у Романа подвернулась больная рука, и он, вскрикнув от резкой боли, осел на стерню.
— Сынку! — кинулась к нему мать.
Грузно спрыгнул с брички Яков:
— Что с тобой, Рома?
При свете фонаря была видна сбегавшая по пальцам тонкая струйка крови, рука мелко дрожала.
— Господи! — забеспокоилась Домна. — Да я ж говорила тебе…
Роман завернул рукав рубахи, нащупал рану и, щелкнув зубами, что-то рванул здоровой рукой… Яков рассмотрел у него на ладони какой-то комочек.
— Оболочка от пули, — равнодушно сказал Роман. — Она-то и мучила. Теперь перевязать только, и заживет.
— Ромка! Сукин ты кот, Ромка! — укоризненно проговорил Яков. — Ну, кто ж тебя заставлял работать? А?.. Чего ты никому не сказал об этом? — и тут же вспылил. — А ну, марш отсюда! Сейчас же домой! И чтоб ноги твоей на пашне не было!
Домна сердито покосилась на Якова: нашел время отчитывать! Но Роман рассмеялся. А потом виновато отвел глаза в сторону.
— Прости, Яша. Показалось мне, что коришь. Вот, мол, бездельник приехал, — откровенно признался Роман.
— Дурак ты, Ромка, ох, и дурак! Бесишься и все попусту. Женить тебя надо. И чтоб сразу тройню принесла. Тогда и угомонишься.
— Типун тебе на язык с тройней! — притворно нахмурилась мать.
— А теперь, Рома, домой!
— Да ты что, Яша! И боли-то нет никакой. Теперь только и работать.
После этого Роман стал предупредительнее относиться к брату. Но о кустарях больше не заговаривал с ним. И о Марышкине тоже. Начальник галчихинской милиции следил за каждым шагом младшего Завгороднего. Следил, чтобы однажды посчитаться с ним за своих дружков-объездчиков.
«И за что? — рассуждал про себя Роман. — Эх, попался бы ты, гад, на фронте! Давно бы на том свете сатане прислуживал».
И тут же спрашивал себя Роман, а почему только на фронте? Почему не здесь? Перебить всю сволочь — и уйти к кустарям!
Да, это было бы справедливо. Не за одним Романом охотятся они. И люди бы только поблагодарили. А там пусть хоть тюрьма, хоть каторга. Пусть расстрел.
Удерживала семья, Любка. Роман не представлял себя больше вдали от Покровского. Он так тянулся к родным местам. А убить — значило навсегда распрощаться со всем, что дорого с детства и, может быть, даже с самой жизнью.
И только смутное предчувствие чего-то нового, что смело войдет в его судьбу, утешало Романа. Это новое, большое, было где-то близко, совсем рядом.
Домна накрепко ухватилась за поданную Яковом мысль. Конечно, Романа нужно женить. В самый возраст вошел. Пора обзаводиться семьей. В холостяцком житье мало проку. Разбалуется, по девкам шляючись. Ишь как Морька Гордеева сюда поглядывает, бессовестная. Третий раз за утро идет мимо палисадника Завгородних и все с окон глаз не сносит. Не по себе дерево ломишь, пакостница! Не на твою утеху кохала сына Домна. Наплевать бы тебе в очи бесстыжие или подол на голове завязать.