На месте пожара толпились ошалелые мужики. Был здесь и Трофим Кожура. Ладонью прикрывая от жары раскрасневшееся лицо, он рассказывал:
— Я первым попал сюда. Гляжу — горит. Думал поначалу, что померещилось. А оно все пуще и пуще пластает. Не иначе, как кто костер тут жег. Волки-то недавно по бугру проходили. Вот и отпугивал. И доотпугивался, пока не спалил сено.
— Тушить надо! — прыгнув с коня, бросил Роман.
— Кого тушить? Вишь, как полыхает! Пиши: пропало, — возразил Трофим.
— Жалко переселенца.
Из села стали подъезжать мужики. Ахали, материли поджигателя, выслушав нехитрый рассказ Кожуры, который он всякий раз повторял из слова в слово. И уже на рассвете притащились на телеге сыновья Елисея Гаврина Фрол и Аким. Старший, Фрол, долго смотрел, не мигая, на пепелище, словно не верил своим глазам. Сколько пота было пролито здесь, и вот теперь лежит куча золы. Выходит, что придется лишиться коровы, а без нее, кормилицы, гибель всей семье. О том же думал и Аким, опустив на грудь вихрастую, давно не чесанную голову.
— Кто же обидел нас, браток? А?.. — со слезами на глазах сказал Аким.
Фрол не отозвался. За него ответили другие:
— Трофим говорит: волки тут ходили.
— Не иначе, как кто-то в ночном был. Ребятишки, однако… Поспрашивать надо. Может, кто и видел.
— Я знаю! — весело вынырнул из толпы Демка. — Это киргиз Жюнуска поджег. Он, он поджег!
— Откуда ты знаешь? — рванулся к нему Фрол. — Говори, говори!
— Сам видел. Он тут коней пас… Тут… А я за сеном приезжал.
— Когда приезжал?
— Вечером приезжал. Ночью приезжал. Жюнуска костер жег! Он тут был! Он! — что есть мочи орал Демка.
Гаврины переглянулись и бросились к подводе. Никто не успел опомниться, как они уже катили к селу.
— Может, брешешь, Дементий? Ты не шути, не оговаривай человека, — сухо сказал Яков, который хорошо знал незлобивого, старающегося всем угодить киргиза. Жюнуска поселился в Покровском лет пять назад. В тот год у киргизов выгорели степи, и приехавшие в село аксакалы договорились с обществом кормить скот на соломах. Вскоре и пригнал лошадей пастух Жюнуска. А потом перевез семью: жену и баранчуков — маленьких ребятишек. Так и остался жить здесь. В августе к нему пригоняли табун, который он и водил по степи всю зиму.
— Брешешь, Дементий! — увереннее произнес Яков.
— Сам ты брешешь! Сам! Сам! — визжал Демка. — Я и говорить с тобой не буду. Я уеду домой. Спать хочу! — Бобровский работник проворно вскочил в седло и тронул коня.
Яков и Роман, словно сговорившись, разом прыгнули на коней и поскакали за ним.
— Тут дело нечистое. Допросим Демку, — проговорил Яков.
Заметив погоню, Дементий помчался во весь опор. Конь его шел частым галопом. Однако под Романом был Гнедко, от которого удавалось уйти редкой лошади в Покровском. Расстояние между всадниками сокращалось. И у Назьмов, перерезав Демке дорогу, Роман изловчился и схватил его коня за уздечку.
— Пусти, Рома! — взмолился Демка. — Домой хочу-у!..
— Подожди!
— Не буду ждать! Пусти!..
— Да стой ты, чёрт! Куда прешь?
— Сам ты чёрт! Сам!
Пока переругивались, подъехал Яков. Спешился.
— Теперь мы одни, — миролюбиво сказал он. — Скажи, Дема, правду. Мы никому…
— Жюнуска… Жюнуска. Он! Он!..
— Брось, Дема. Ведь ты же говорил, что любишь меня. Ну! — Роман дружески хлопнул бобровского работника по плечу.
— Люб-лю-у!.. — протянул тот.
— Ну, скажи! Скажи!
— Жюнуска…
— А хочешь я тебе плетку свою отдам?
— Насовсем?
— Ага. Только правду скажи. Правду!..
— Хозяин голову открутит. Он так и наказывал. Я, говорит, тебе, Демка, голову откручу, если признаешься, что мы с тобой подожгли… На Жюнуску, говорит, вину сваливай. Я, говорит…
Завгородние больше не слушали Демку. Они поспешили к мазанке Жюнуски, что доверчиво прижалась к одинокой вербе на краю села. Фрол и Аким могли наделать бог знает чего.
Но Завгородние опоздали. Весь окровавленный, с черным, как сажа, лицом Жюнуска пластом лежал посреди двора. А над ним, прижав к впалой груди рыжий Жюнускин малахай, голосила жена.
— О-ой! Бо-о-ёй! — разносил ветер ее печальный гортанный крик. — О-ой!..
С порога мазанки затравленными зверьками смотрели на подступивших ко двору покровчан оборванные, грязные баранчуки.
Братьев Гавриных арестовали в тот же день. В Покровском проездом оказался Марышкин, который отправил их в Галчиху под конвоем трех милиционеров. Конечно, начальник милиции ни во что не ставил Жюнуску. В селе киргиз был чужаком. Обществу не было нужды вставать на его защиту: не станет Жюнуски — аксакалы пришлют другого пастуха, а не пришлют — и не надо.