Через распахнутые двери из сеней тянуло холодом. Роман крякнул и принялся одеваться.
— Ты куда, сынку? — скатился с печи сонный голос Домны. — Ни свет ни заря…
— Тут… К мужику знакомому, — уклончиво ответил он.
Домна привстала на локоть, отбросила назад рассыпавшиеся за ночь волосы:
— К какому мужику? Ой, крутишь! Чего удумал? Га?
Роман виновато улыбнулся. Мать не проведешь. Уж кто-кто, а она видит его насквозь.
— Подрядились с Ванькой Бобровым помочь Никите Бондарю. Он сегодня на молотьбу поденщину собирает.
— И чего ты у Микиты заробишь? — сухо спросила мать.
— Цена известная. Что другим, то и мне.
— Сиди дома! Никуда я тебя не пущу. Проживем без Микитиных грошей.
— Да я ведь, мама, слово дал. Неудобно теперь… Не подрядись я, он бы другого взял.
— Сиди дома! Не для того я растила тебя, сынку, чтоб по чужим людям скитаться!
Будь на месте Романа Яков, мать, пожалуй, не стала бы удерживать его. С жатвой Завгородние управились. Отчего б и в самом деле не заработать лишнюю копейку? Отделится Яков — много кой-чего в хозяйстве потребуется.
Но Роман… Ему она не хотела, не могла позволять этого. Домна родила Романа в тот тяжелый год, когда голодную и вшивую волну переселенцев прибило к кромке Касмалинского бора. К зиме влезли в землянки. Спали не раздеваясь. Во вмазанном в печурку котле по ночам застывала вода. А утрами соседи приходили откапывать двери, занесенные бураном.
Трехмесячный ребенок простудился и долго лежал в жару. И когда казалось уже, что все кончено, он начал поправляться. В одну из страшных ночей, проклиная свою постылую судьбу, поклялась Домна в том, что ничего в жизни не пожалеет для счастья Романа. Только бы выздоровел.
Роман учился в церковно-приходской школе в то время, когда его сверстники работали по хозяйству или батрачили у богатых односельчан. А окончил четыре класса — отдала в обучение к галчихинскому лавочнику. Был бы теперь он приказчиком, да сам не захотел: года за полтора до призыва в солдаты с благодетелем-купцом Рогачевым поругался.
— И все-таки, мама, я пойду к Бондарю. Надо идти, — твердо сказал Роман.
Мать пристально посмотрела на него. Конечно, Роман что-то скрывает. И вдруг догадалась: да там же Любка Солодова. Присушила она сына злой присухой. Вот и не смотри, что молодая. К ней он тянется. И такой упрямый, что не послушает материнского запрета.
— Пусть будет по-твоему. Попробуй, какая она есть поденщина. Только знай: в другой раз не пущу, — согласилась Домна.
От завтрака Роман отказался. Выпил лишь стакан холодного молока и отправился к Бондарю.
У разоренного палисадника Гордеевых неожиданно повстречал Николая Ерина, который всего неделю назад вернулся домой изуродованный. Правое ухо его было стесано шашкой, по щеке пролег багровый рубец.
Роман слышал, что за Ериным приезжал в Покровское сам Марышкин, но Колька что-то сбрехал ему и избежал ареста. Поговаривали покровчане и о том, что выручил Ерина Мишка Жбанов. Замолвил, дескать, десятский слово за него, как он, Мишка, с Колькиной жинкой, Лукерьей, путался.
Что бы там ни было, а Ерин днями разгуливал по селу, искал, где выпить. Ему подавали из жалости. Вот и сейчас Николай еле стоял на ногах.
— Ро-омка! Эх, ты, Ро-омка! — заплетающимся языком проговорил он, загребая руками воздух. — Жизня моя совсем пропащая. Безухий я… Нету уха. Вроде, как меченый я. И-е-эх!
— Ты, брат, напрасно это. Опять в выпивку ударился. Ну что ж, что рана. Всякое случается.
— И-е-эх, Ро-омка! — Николай заплакал навзрыд. — Прости, что звал тебя тогда, на площади… Всем нам — крышка… Всех наших побили… Лучше б уж и меня… Нету уха! Нету!.. И бабы у меня нету… Лукерья моя курва! Убить ее мало… У-бить!
— Ладно. Успокойся! Я, брат, пойду. Недосуг разговаривать. И рад бы, да недосуг, — Роман ускорил шаги. Николай хотел было схватить его за рукав пиджака, да покачнулся и упал.
Уже у самого дома Бондаря Роман оглянулся. Ерин лежал все так же: лицом вниз, широко разбросив по песку плети рук. Стало горько и обидно за хорошего парня, каким он был до призыва в армию. И до чего только не доведет человека жизнь!..
На бондаревскую пашню поденщики приехали еще до восхода солнца. Пока запрягали лошадей в конный привод, Роман успел поговорить с Любкой. Он отозвал ее за кладь и привлек к себе жадными, сильными руками.
— Пусти. Люди увидят! — попыталась освободиться она.
— Пусть смотрят, коли охота. Все равно никому тебя не уступлю! Моя будешь!