Как-то во время одной из встреч Геннадий Евгеньевич дал Терентию свою брошюру, изданную партией социалистов-революционеров еще до войны. Называлась она: «Откуда произошла частная собственность на землю».
— Почитай, а потом скажешь свое мнение.
В тот же вечер Ливкин засел за книжку. Читал внимательно, стараясь вникнуть в смысл каждого слова. И все-таки ничего не понял. Слишком уж по-ученому написано. Только некоторые места запали в память. Сердцем почувствовал Терентий, что не туда гнет Рязанов.
— Конечно, я книжек не писал, — сказал механик, возвращая брошюру. — И мне нравится, как это у вас про то говорится, что владельцы земли не имеют никакого права на ее продажу. Это верно. Но вот вы пишете, что нельзя лишать дворянина, купца или богатого крестьянина земли, которую он обрабатывает собственными руками.
— Да. Дворянин или купец может стать трудящимся, если ему оставить ровно столько земли, сколько он лично сумеет обработать.
— А этот дворянин захочет сам пахать и сеять? А не пошлет ли он всех к чертовой бабушке? А? — хитро глядя на Рязанова, спросил Терентий. — Каждый хочет жить, как ему выгодно.
— Его заставит отдать землю народная власть, Учредительное собрание.
— Как? Как — заставит?
— Разумеется, будет декрет.
— Так он уж есть. Я слышал, что Ленин подписал такой декрет.
— Да. Однако власть большевиков не распространяется на Сибирь, — возразил Рязанов. — Больше того, она должна пасть и в центральных губерниях. Самозванное правительство, которое не может дать народу ни хлеба, ни подлинной свободы, рухнет. Это неизбежно.
— Вон оно что!.. И еще я хочу спросить. Большевики дают крестьянину землю. И вы обещаете дать. Выходит, заодно идете?
— Не совсем.
— Я понимаю, конечно, — простодушно сказал Ливкин. — Ленин силой права у богатых отбирает. А вот вы… на словах вроде как за мужика…
— А на деле? — Рязанов испытующе посмотрел на механика. — Ну, говорите, говорите…
— Чего говорить? Уж и не знаю. Грамотешка слабая, но маракую так, что с дележкой земли может и не выйти у вас. Ведь вы же вместе с теми, кто не хочет поступиться своим наделом.
— Это — наши временные попутчики.
— А потом, потом вы куда их денете, когда, скажем, прихлопнете в России Советы? Эти попутчики — сила! Не потрафишь им — они снова царя на престол посадят.
Геннадий Евгеньевич вскочил со стула и порывисто подошел к окну. Бросил через плечо:
— Да, революция подняла народное самосознание! Вот вы — простой человек, далекий от политики, однако рассуждаете вполне логично. Но мыслите в некотором роде, как… большевик, — Рязанов круто повернулся к Ливкину, закурил.
— Что вы! Куда мне! Я этого и в голове не держу. Так, сдуру ляпнул.
— Кое в чем вы ошибаетесь. И я рад буду рассеять ваши заблуждения, помочь разобраться в политической ситуации. Да и не только вам… Мы на пороге важных событий. И чем больше людей поймет их подлинное значение, тем лучше для дела демократии. Вот, например, предстоящие выборы в Учредительное собрание…
Разговор оборвал легкий стук в дверь. Рязанов пошел открывать. А Ливкин в который уж раз снова поймал себя на мысли, что слишком разоткровенничался с эсером. Правда, на доносчика Рязанов не похож. И все-таки надо быть поосторожнее.
На этот раз к Геннадию Евгеньевичу пришел за советом переселенец Елисей Гаврин. Еще с порога он истово перекрестился и отвесил низкий поклон.
— Присаживайся! — Рязанов подал мужику стул.
Елисей положил на пол, у порога, шапку, смущенно кашлянул в кулак:
— Благодарствую. Можно и постоять-та. Мы привычные.
— Ну, что у тебя?
Елисей замялся. Он смотрел то на Ливкина, то на Рязанова и никак не решался говорить.
— С глазу бы на глаз… — наконец, произнес он.
— Я пойду, — Терентий встал и, попрощавшись с Геннадием Евгеньевичем, поспешил уйти.
Гаврин проводил механика настороженным взглядом и только, когда в сенях хлопнула дверь, начал:
— Я, вишь, на Захара-мельника жалобиться… А этот-та у него работает. Не дай бог, перескажет. А нам и так кругом горе-горькое.
То, что жизнь не улыбается переселенцу, было видно по сухому, желтому его лицу да грязной одежде. Глаза подернулись серым туманом.
Эта картина нужды потрясла Рязанова. Он не ожидал встретить что-либо подобное здесь, в хлебородной Сибири с ее немеренными землями.
Бедняк пришел за помощью. Очевидно, это будет обычная мужицкая жалоба. И если даже восстановить справедливость, что изменится в его жизни? Ничего. Лишь на короткое время радость осветит его сердце. Но и ради этого стоило сделать все, что было в силах Геннадия Евгеньевича.