— Эх, ты, собачья душа твоя! — увернувшись от Полкана, проговорил Роман. И вдруг показалось, что его кто-то позвал.
— Кто это?
— Я, Роман Макарович. Я. Собралась идти к зам, да приметила, что ты сам вышел.
Роман узнал по голосу Марину.
— А что случилось?
— Люба к нам пришла. Тебя хочет видеть.
— Какая Люба?
— Известно, какая. Солодова. Да иди же! Иди!
Роман единым духом перемахнул через забор.
— Где она?
— Да вон. На подамбарнике.
Заметив Романа, Любка поднялась и шагнула к нему навстречу. В ее глазах стояли слезы. Руки резким рывком теребили угол платка.
— Люба!
Она доверчиво уткнулась пылающим лицом в его грудь. И зарыдала.
— Что с тобой, Люба? — Ее волнение вмиг передалось Роману. — Кто обидел, что ли?
— Помнишь, я говорила тебе… Сама, мол, приду. Из дому сбегу. Смеялась тогда. А вот и вправду пришла. Сватают меня. И сейчас еще пьют. За Гурьяна Толкачова сына, за Игната, что на Борисовке живут. Знаешь?
Роман хорошо знал Игната. До призыва в армию они были даже друзьями. Парень он не из последних, видный.
— Я пришла сказать. А уж ты решай. Сам решай.
— Чего решать-то? Пойдем к нам, Люба. Завтра же свадьбу сгуляем! Пойдем. — Он схватил ее за руку и увлек за собой.
— Постой! — Любка остановилась. — Со своими-то поговори.
— Чего говорить-то? Все уж давно обговорили.
— Одно дело, когда по закону-обычаю. А я сама от родителей сбежала. Иди! Я ждать буду. Не бойся. Никуда не уйду, пока слова твоего не услышу. А там уж…
Родные всполошились, увидев бледного, как стена, Романа. Он окинул всех диковатым взглядом и решительно подошел к Домне.
— Что с тобою, сынку?
— Мама, Любу Солодову просватали за Игната Толкачова.
— Сынку, сынку мой! Какой же ты несчастный! И я дура, дура. Ой, какая ж я дура!
— Она, мама, ушла из дому. Она у Марины.
— Зови ее, зови. Дочерью родной она мне станет. И никому я ее не отдам!
— Зови, Рома! — радостно вскричал Яков. — И точка! Твоя она! А полезет кто — по зубам получит! Подожди! И я с тобой!
На руках принесли братья Любку. Скупая на ласки, Домна бросилась к ней и крепко прижала к сердцу. А Макар Артемьевич смотрел на них, ухватившись рукой за бороду, и нервно вздрагивал.
— Теперь давайте обсудим, как нам быть, — сказал Яков, когда волнение несколько улеглось. — Люба — молодец, что пришла. Пусть у нас и живет. Это ясно. С Толкачовыми тоже короток разговор. Надо как-то уломать Свирида Ананьевича. Вот в чем загвоздка.
— И маму, — подсказала Любка. Она сидела на лавке рядом с Романом и Домной, облокотившись на подоконник и опустив глаза. Лицо ее все так же горело. Тяжело колыхалась грудь, как будто Любке не хватало воздуха в этой просторной, но чужой избе.
— И маму, — в тон ей повторил Яков. — Может, мне сходить?
— Я пойду сама, — одним порывистым движением повязала на голове платок Домна. — Сама.
— Обожди. Не торопись. Дай Солодовым одуматься, — остановил жену Макар Артемьевич. — Я так маракую. Обвенчать ребят надо. Тайком. И шабаш! Не мы первые, не мы последние. А станем свадьбу гулять — пригласим Свирида Ананьевича. Тогда уж напопятную ему никак нельзя. Обвенчаны будут ребята.
Всю ночь у Завгородних горел свет. Никто в доме не спал. Прикидывали, как лучше поступить, утешали Любку. Конечно же, она не сделала ничего дурного. И прежде от родителей бегали. Хуже, если потом от немилого мужа к другим, крадучись, на свидания ходить. Вот то плохо.
Домна согласилась с Макаром Артемьевичем. Отец Василий — дружок ему. Завгородним услужит. Да и дело это нехитрое — обвенчать.
К попу пошли Яков с Романом. Налитая здоровьем, осанистая матушка встретила их любезно. По чистому дворику провела на веранду, где отец Василий пил чай. На небольшом столе, накрытом розовой скатертью, свистел самовар, в бронзе которого отражалось гривастое обличье батюшки. Поп был одет по-домашнему. Длинная, почти до самых колен, рубаха из льняного полотна, плисовые штаны. Ворот рубахи расстегнут. Видна цепочка нательного крестика, змейкой сбегающая вниз.
Братья почтительно поздоровались с батюшкой. Отец Василий пригласил их сесть.
— Очухался? — этот вопрос относился к Роману.
— Спасибо, батюшка. Все зажило.
— А мы с Гузырем упрели, пока домой тебя волокли… Да-а… Ты вот крепок, Роман. А что если б тебя палками бить и воловьими жилами? И опосля повесить вниз головой?
— Это что-то страшное, батюшка, — усмехнувшись, произнес Яков. — Ясное дело, так кого хочешь прикончить можно.