— Позови дочку, Макар Артемьевич!
— Она отдыхает. Спит, потому как ночью в церкви была. Бросьте вы упрямиться! Мы и сами других не хуже, и Роман твоей Любе по душе пришелся. А тут дочку твою никто не обидит. Не бойся. Благословите вы их, и все будет, как у добрых людей.
— Мне с дочкой поговорить надо. Я мать ей! — твердо сказала Пелагея.
— А коли мать, так делай по-матерински. Тебе дитя своего не жалко. Из-за вашего норова дурного жизнь ей сгубить хотите! Эх, вы!
— Да уж какие есть! В родню к вам не набиваемся. Это вы чужих детей сманиваете. Бессовестные!
— Ты брось, Пелагея! Я не лаяться к тебе вышел. Не хочешь по-людски договориться — проваливай отсюда! — вскипел Макар.
— Я старосту позову. Писарь прошение составит. Силой возьмут у вас дочку!
— А ты попробуй!.. Зови хоть черта самого. Мы не шибко из трусливых.
— Да уж вы чего! И сынка вырастили, дай вам бог здоровья! Нюрку Михееву попортил и до нашей добрался. А я к Касьяну схожу, к Гущину. Его созову. Найдется и на вас управа!
— А! Иди, куда хочешь! Только не каркай! Да скажи ему, чтоб остерегался во двор заходить. Кобеля с цепи спущу, — Макар повернулся и не спеша пошел прочь.
— Отвечать будете! — кричала на улице Пелагея. — А дочку прокляну!
Подробностей своего разговора с матерью Любки Макар не передал домашним. Побеседовал, мол, честь по чести и только.
— Отца Василия к вечеру созвать надо. Угостим, как следует. Может, и согласится обвенчать. Другого выхода нет, — сказал он.
Домна послала Варвару за водкой, а сама принялась готовить закуску. Растопила печь, настряпала вареников.
Пелагея Солодова исполнила свою угрозу. Вскоре под окнами появился Касьян Гущин. В дом заходить не стал, а вызвал на переговоры хозяина.
— Нехорошо, Макар Артемьевич, — усовещал он. — Беззаконие творишь! Родитель своим дитем распоряжаться должен.
— А я не распоряжался дочкой Свирида. Она сама немаленькая. Сама пришла и жить осталась. И пусть живет, коли нравится.
— Так-то оно так. Да людей смущать негоже. Родители на вас жалуются. Эдак все дочки без спросу да без благословения и пойдут мужей искать. Вот оно какое дело, Макар Артемьевич! А я ходи тогда по дворам и разбирайся.
— Пусть молодые как хотят, так и живут. Это нам с тобой, Касьян Дмитриевич, не жениться, а им чего скажешь, коли охота пришла! Сам, поди, родителей не шибко слушал, когда сватался.
— Мы-то что! — мрачное лицо Касьяна оживилось. — Я не хуже твоего Романа женился. Тоже жинкина родня фордыбачилась. Не по нутру им пришелся. За зверя, мол, такого не отдадим Малашку. Он, дескать, дочку нашу поедом есть будет. Вывеска им моя не понравилась, скучная она у меня. А Малашка не испугалась: сердце мое знала.
— Помню, Касьян Дмитриевич, свадьбу твою. Оттого и говорю тебе: сам, поди, такой был…
Староста огляделся по сторонам и зашептал:
— Я для порядка к тебе. Не мое дело других учить, как жить. У каждого своя голова на плечах. И ты… делай, как знаешь. А спросит кто насчет этого самого, отвечай, что староста приходил и шибко ругался. Вот так! — Касьян улыбнулся с хитрецой.
Распрощавшись с Гущиным, Макар Артемьевич отправился за попом. Явились они затемно, к накрытому столу. Отец Василий был в добром и даже игривом настроении. Лукаво подмигнул Якову, кивнул на Варвару, которая суетилась в прихожей. Ободряюще похлопал по плечу Романа. Не горюй, мол. Все перемелется — мука будет.
Домна заискивала перед батюшкой. Усадила его на самое почетное место. С подчеркнутым сочувствием заговорила о трудной пастырской жизни:
— Или родилась людина, или сгинула, или свадьба какая, все идут к батюшке. И всех уважить надо.
— Истинную правду речешь. Именно — уважить… А то еще в книгах божественных разбираться приходится. Оно б ничего, да много там разного наворочено. Черт ногу сломит! Господи, прости мя, грешного!.. Не далее, как вчера, читал «Новыя грозныя слова» отца Иоанна Сергиева-Кронштадтского. О страшном поистине суде божием глаголет святочтимый Иоанн. Складно у него выходит, как по-писаному. Однако загибает. К примеру, о гневе господнем. Оный пастырь говорит, что засуха и дожди безвременные ниспосылаются богом за то, что в головах наших бродят туманы грехов и страстей, а сердца отяжелели объедением и пьянением…
— Брехня! — отрезал Яков.
— О! Истинно, Яша. Я вот замечал, что мужики больше пьют перед урожайным годом. Прошлой зимой, на масленицу, пятерых за пьяное буйство увезли в волость, а пшеничка уродилась. И касаемо суховея — умеренность была, и осень сухая, ясная.