— Ото правда! — согласилась Домна, пододвигая к батюшке чашку с варениками.
Батюшке с двух сторон подставляли стаканы с водкой. Он опоражнивал их, ни с кем не чокаясь. Ел аппетитно. По бороде янтарными каплями стекало на скатерть топленое масло.
— И выходит, что всяк пастырь по-своему разумеет…
— Ото правда! — снова поддержала попа Домна.
— И выходит, что мне на отца Иоанна Кронштадтского наплевать! Может, я сам буду наречен Василием Покровским. А? Подумаешь: Иоанн! Святого Василия палками и воловьими жилами били, в часовне за ноги подвешивали…
Скис батюшка как-то сразу. Все сидел ничего, а потом вдруг ткнулся носом в чашку.
— Самое время, — определил Яков. — Начинай беседу, тятя.
— Сколько попов перебывало в Покровском, а ученее да обходительнее отца Василия не встречалось, — по обычаю издалека начал Макар Артемьевич. — Любому рад услужить наш батюшка. Да как услужить!
— Всякий, пьющий воду сию, возжаждет опять! — поп потянулся к бутылке.
— Хватит! — Остановил его Яков. — Ты, батюшка, послушай, что тятя говорит.
— Наказывай сына своего, и он даст тебе покой и доставит радость душе твоей, — бубнил отец Василий.
— Любому рад услужить наш батюшка, — повторил Макар Артемьевич.
— Да ты, тятя, напрямую с ним. Молодые желают под венец, батюшка. Просим тебя. О милости большой просим, — Яков склонил голову в поклоне.
Отец Василий долго смотрел на Макара Артемьевича тусклыми глазами. Затем что-то вспомнил и заговорил:
— Архиерея страшусь…
— Чего забоялся! — укоризненно покачал головой Яков. — Да никто и не узнает. Мы болтать-то не любим.
— Саном духовным дорожу.
— Мы тебе хорошо заплатим, батюшка, — пообещал Макар Артемьевич.
— Солодовы… бить будут.
— Не дадим в обиду! — сказал Яков. — Не дадим — и точка!
— Не-ет!.. — поп широко вскинул руками и сполз со стула.
— Не хочет гад венчать! — Роман резко отодвинул от себя стакан с водкой, встал.
— Уведите его, хлопцы, черта его матери! — рассердилась Домна. — Чтоб больше и ноги поповской не было у нас! У, пьянчуга!
Братья подхватили попа под руки, поволокли к двери. Он не сопротивлялся.
— Постой-ка, Яша! — хитро улыбнулся Макар Артемьевич. — Вы его обкарнайте. И шабаш! — добавил шепотом.
Яков прихватил с собой висевшие над ларем в сенях овечьи ножницы.
На рассвете попадья подобрала батюшку у ворот собственного дома. Отец Василий что-то бормотал во сне, прислонив к забору остриженную голову.
Роман сдержал свое обещание. В тот же вечер был у Гузыря.
— Вот ежели в целости костяк — значится, мясом обрастает. А свежее мясо покрепчее протчих будет, поздоровее, — весело затараторил дед. — Выходился Проня. Смерть, она нахрапом берет. Я так понимаю. Однако Проню не враз свалишь. И отпускать его жалко, паря. Ох, жалко!.. Ребяты денжонок прислали ему на лечение. А на что они нам с бабкой, деньги? Умрем — с собой не возьмем, якорь его!
Гузырь провел Романа в баню. Касатик в темноте крепко облапил парня, будто и болезни никакой не было. Только дышал все еще прерывисто, тяжело. В груди хлюпало.
— Ухожу я, браток. К своим ухожу…
Дед завесил дерюгой окошко, зажег коптилку. И при скупом, красноватом ее свете Роман увидел лицо Касатика. Оно выглядело улыбчивым, бодрым.
— Вот так, браток. Тебя бы взял с собой в товарищи. Верю я тебе, Роман. Как себе самому, верю. Да ты к земле родной прирос. Наскучался по дому. А я — птица вольная, чайка морская. Где ни летать, а все летать. И дома у меня нет теперь. Родители померли, а сестренка без вести пропала. Уж пять лет как ни слуху, ни духу. Красивая была. Вот такие же глазищи, как у тебя. Ленкой звали…
— Худо, значится, одному. Ровно былинка в поле, — сочувственно вздохнул Гузырь.
— Худо, Софрон Михайлович!.. Да не совсем. Тому плохо, который завсегда один. Средь людей, а один. А для меня — что ни друг, то брат. Ухожу я от вас, как от родни. Одно утешение, что и там родня ждет…
Роману стало грустно. Расставание с хорошими людьми всегда навевает на сердце грусть. Сейчас же к этому чувству примешалась неловкость. Касатик уходит, а он, Роман Завгородний, остается. Вот и Гузырь с укором смотрит. Прямо в душу.
— Живы будем — встретимся, — сказал Роман. А тебе счастливо добраться…
Закурили на прощание. Касатик завязал кисет, полюбовался его кистями и положил на Романову ладонь.
— Возьми. Вспоминай Касатика. Кисет у меня фартовый.
— Спасибо, — глухо произнес Роман.
— Захочешь встретиться — приходи. Адрес точный: где красные, там и я. Скажут, что погиб, — не верь. Я живучий. На роду мне написано долго жить… Прощевай, браток, — Касатик еще раз обнял Романа. — Иди! Меня дедка проводит.