— Самое страшное в теперешних условиях — двоевластие. Я считаю, что если согласиться с приезжими товарищами, то нужно распускать ревкомы.
Мефодьев согласно кивнул головой:
— Над ревкомами мы сами хозяева, а то к нам будут приезжать и распоряжаться.
Ливкин понял, наконец, что пугает Мефодьева. Он боится, что инициатива главного штаба будет связана решениями Совета. Нет, так не пойдет, товарищ главнокомандующий! С партизанщиной надо кончать.
Об этом же подумал и Антипов.
Костя зачастил к Пантелею Михееву. Приходил, садился за стол и просил хозяйку налить чаю. Пил большими глотками, обжигался кипятком. Потом закуривал и начинал разговор:
— Да разве ты знаешь, дядька Пантелей, какая была у тебя дочка! Пока ты путался с атаманцами, она в человека выросла.
Пантелей ронял голову на грудь, и крупные слезы срывались с его век. Невмоготу ему были эти посещения.
— А ну, еще раз повтори все сначала, — просил Костя.
И Пантелей снова и снова рассказывал о том, как ходили они с Мансуровым к вагону смерти и что ночью ответил Лентовский.
— А может, Лентовский сбрехал? — допытывался Костя.
Пантелей качал головой. Лентовский обманывать не станет. Он никого не боится, ни перед кем не отвечает за свои дела. Тому, кто попался к Лентовскому, одна дорога — в могилу.
Костя холодно смотрел во влажные глаза Пантелея и задавал последний вопрос:
— А кто предал Нюру?
Пантелей не мог вспомнить. Ведь ему о ком-то говорил Мансуров. Но о ком? О ком? Горе притупило память. Из нее, словно вода из решета, утекли впечатления тех дней. Остались лишь ледяные глаза Лентовского.
Костя долго ожидал ответа и, не дождавшись, уходил.
Но однажды Пантелей вспомнил:
— Купчиха, Агафья Марковна. Она сказала Лентовскому про Нюру.
В этот день Костя впервые обошелся с Пантелеем по-сыновьи ласково. Подошел к нему и уперся лбом в седую голову. Сказал ободряюще:
— Пока не увидишь ее мертвую, никому не верь.
Больше Костя не приходил. Почти трое суток никто не видел его и на улице. Сидел в избе и много курил, обдумывая что-то. Потом отпросился у Мефодьева в Покровское.
В отличие от Сосновки, Покровское выглядело совсем по-мирному. Дворы опустели. Не было видно ни людей, ни скотины. На полях шла жатва. Хлеборобы дорожили каждым погожим днем.
Чтобы не растравлять рану в сердце, Костя объехал переулками пепелище родного дома на Кукуе. С потемневшим лицом выскочил на своем Рыжке к оружейной мастерской. Не спешиваясь, кликнул Якова. Тот вышел на крыльцо озабоченный. Увидел Костю, заулыбался.
— Порох ничего. Стрелять можно, — сказал Яков. — Но гари много. Придется вставлять пятый патрон в обойму фабричный, чтобы очищать ствол.
— Много зарядили?
— Сколько было гильз, столько и сделали. Тысяч двенадцать.
— Ого!
— Ты из Сосновки?
Костя кивнул.
— Как там Рома?
— Ничего. Нюру жалеет.
Яков задумчиво сморщил лоб, наказал:
— Пусть Любу не забывает! Поклон-то ей передал?
— А то как же! Передал, — солгал Костя. — Я тебя, Яша, вот о чем попрошу. У тебя тут кузница есть. Пусть скуют мне звезду на батькину могилу. Крест выдерну и заброшу, а звезду на столбик поставлю.
— Ладно. Заезжай через недельку. Сейчас работы много, и железа нет, — ответил Яков.
С Кукуя Костя отправился на пашню к Завгородним, передал Любке поклон от мужа. Рассудил, что, коли сбрехал, так надо брехать до конца.
Любка расцвела. Много ли надо бабе для счастья! Вот уж и позабыла все обиды, простила.
— Спасибо тебе, Костя, за такую радость, — сказала она. — Мы тоже кланяемся Роме и ждем его домой. — Любка повесила на плечо серп и пошла на полосу, где Домна вязала снопы. Костя тяжело вздохнул, трогая коня.
Только вечером он подъехал к дому Поминова. Костя нарочно не спешил к Степану Перфильевичу. Днем можно не застать дома самого лавочника. Набросив повод на столбик палисадника, Костя постучал в калитку.
Сначала ему отозвались псы, потом, утихомирив их, заговорила Агафья Марковна. Голос ее срывался.
— Кто это?
— Впускай! Потом узнаешь!
— Не могу пустить! Мужа нет дома.
— Пусти, тебе говорят. Я из главного штаба, — скрипнул зубами Костя.
Калитка открылась. Агафья Марковна завыла, заохала.
— Чего стонешь, курва?
— Хвораю, милок, хвораю…
— Где мужик?
— Уехал, а куда — не знаю.
— Прячешь его?
— Господи, да обыщите все. Пусть меня громом пришибет, если вру. Уехал, не сказавшись. Вот истинное слово — уехал Степан Перфильевич!