— Ну, веди в дом! — приказал Костя.
Он осмотрел сени, кладовку, прихожую и горницу, заглянул в подполье.
— Его счастье, что утек. И твое счастье, что ты баба! — сказал, садясь на лавку под образа. При свете лампы его лицо казалось восковым.
Взглянув на него, Агафья Марковна попятилась.
— Становись на колени, сука! А то — убью! — Костя рванул из кобуры наган. — Теперь отвечай мне, как попу, бежал твой мужик?
— Б-бежал, — пухлое лицо купчихи перекосилось.
— Почему бежал? Когда?
— Сразу, как Антона Бондаря убили.
— Значит, струсил купчина? Так. Ну, молись, стерва! И повторяй за мной. Все повторяй, слово в слово: «Я, сука, предала Нюру Михееву»… Ну!
Купчиха быстро закрестилась, зашептала белыми непослушными губами:
— Я, сука, предала….
— Громче!.. «И счастье мое, сучье, что я — баба, и Костя Воронов потому меня милует, хотя милость, может, и временная, и не стоит меня миловать».
— И счастье мое, сучье…
— Запомни эти слова и повторяй, как молитву! А еще вот тебе, — Костя достал из кармана брюк вчетверо сложенный листок бумаги, развернул. — Тут песня. Я сам сочинил. Перепиши и выучи наизусть. Приеду в другой раз, спрошу. Чтоб назубок знала. Да не вздумай прятаться: от меня не спрячешься! — и ушел, сердито хлопнув дверью.
Через неделю Костя снова был у купчихи. Чтоб не прогневить его, Агафья Марковна тотчас же бросилась на колени и закрестилась.
— А чего молчишь?
— Позабыла, милок, с перепугу все слова.
Костя повторил. Затем перешли к песне. Агафья Марковна начала без запинки, впрочем, и без особого подъема:
— Хватит! Теперь ищи листок бумаги, карандаш и пиши, что скажу. Да поворачивайся поживее! Ишь, какое брюхо наела! Крови Нюриной напилась, курва!
Глотая слезы, купчиха села писать. Наклонившись к ней, Костя диктовал:
— «Мой мужик Поминов Степан Перфильич не признает народной идеи и не желает умирать за бедно-народное право и имел крайнюю нужду скрыться из села». Написала? Так. Теперь пиши пониже: «И как я не сумею без него торговать, а также не желаю стать жертвой революции, то с восторгом в новой жизни передаю лавку и склады со всем товаром воодушевленному народу». И распишись.
— Пощади, милок! Не пускай голышом по миру. У нас только и богатства, что лавка. Пощади!
— А ты Нюру пощадила? Ух, ты! — и страшно скрипнул зубами.
В тот же вечер Костя отдал записку Гавриле.
— Добровольно передает все, — сказал он. — Завтра посылай людей принимать товар. Я ее, стерву, предупредил, чтоб ничего не трогала.
— Ладно, — согласился Гаврила. — Мужики об этом уже давно поговаривают. Поминов придерживал ходовой товар. А теперь у меня есть записка купчихи. Все законно. Вот еще надо нам что-то с мельницей делать. Не хочет Захар Бобров молоть по-честному. Придется тоже конфисковать.
— Это уж ваша забота, — махнул рукой Костя. — Я потому говорил с купчихой, что она предала Нюру Михееву, нашу сестричку, — и торопливо вытер ладонью мутные глаза.
Любка так обрадовалась Романову поклону, что забыла спросить у Кости, как он живет там, не нужно ли чего прислать ему. Мужики из Покровского часто ездят в Сосновку. Однако можно и самой съездить. Только бы управиться с жатвой, а там Любка выкроит денек.
Она оглядела полосу, которая золотисто-красной лентой вытянулась вдоль лога. До межи еще далеко. За неделю и то, пожалуй, не управиться. Хоть бы погода постояла, да ветра не было. Обобьет ветер колосья.
Вот о такой, о своей пашне мечтала когда-то Любка. Батрачила, лелея надежду, что со временем будет кормиться со своего клочка земли. И теперь у нее словно прибавилось сил. Конечно, она уставала, как прежде, и, может быть, даже больше, но это была особая, приятная усталость. Любке казалось теперь, что она спит подолгу, и работает не так споро, как нужно.
По вечерам Варвара уезжала доить коров. Она запрягала кобылу и, трогаясь в путь, неизменно говорила:
— Бросайте вы! Хватит!
Любка разгибала затекшую спину и, улыбаясь, поправляла мокрые от пота волосы. Ей не хотелось уходить с поля. Солнце еще высоко, можно поставить не один суслон. И снова принималась за работу.
Ужина не варили. Ели сало, огурцы, простоквашу и падали на нары. А утром поднимались на заре с ломотой в костях, разбитые. Домна разводила костер, а Любка чистила картофель в суп.
Когда подъезжала Варвара, они уже были на полосе.