Алеша покраснел, не зная, что сказать. Поспешно ухватился за протянутую Мефодьевым руку, словно боясь упасть на спину.
— Начальник штаба? — Мефодьев указал на лавку, приглашая гостей сесть. — Фронтовик?
Гурцев утвердительно кивнул.
— Офицер?
Снова кивок.
— Из каких частей?
— Казак, из Забайкалья. По ранению пришел домой. Воевал против атамана Семенова, а у вас с отрядом вспольских железнодорожников вступил в армию Гомонова, — спокойно и как бы нехотя рассказывал о себе Гурцев.
— А мы к вам своего человека послали, для связи. Не встречал?
— Нет.
— Ну, что ж, отдыхайте. С дороги не грех и выпить. Продрогли? Сам вижу! Семен! — кивнул Мефодьев Волошенко. Тот мигом вылетел из дома. — Сейчас поедим, выпьем, а отдохнете — соберем штабных и все доложишь по порядку. Обмаракуем, как нашим армиям держаться сообща. А ты мне сразу пришелся по душе, начальник штаба. Вот такого бы нам!
Костя ухмыльнулся и кашлянул в кулак.
Роман жил как во сне. Он куда-то шел, что-то делал, о чем-то говорил. Очевидно, можно было и не идти, и не разговаривать. Впрочем, нет. Из этого и складывалась его жизнь. Как бы там ни было, Роман живет.
А Нюрка погибла. Нет ее совсем. Без нее поднимается и опускается солнце, без нее булькает вот этот бесконечный промозглый дождь. Уж не подойдет она к окну и не скажет, что надоел ей дождь, что она истосковалась по теплу.
Отпели по вечерам звонкоголосые гармошки на гульбище, отплясала свое Нюрка. И в Романовом сердце пусто. Не вздрогнет оно от внезапной радости, не защемит от ожидания. Печаль — это и есть пустота. Может быть, самая большая из пустот.
Иногда казалось, что сон обрывался, наступала явь, и Роману хотелось в Покровское, чтобы повидать Нюрку, которую он любил. Роман заслужил встречу с Нюркой. Он так много страдал! Он рвался к ней с фронта. А первое свидание после разлуки, размолвка у озера, женитьба на Любке и возвращение к Нюрке — это и было его любовью. Не всем дается она одной радостью. И тут же Роман думал о том, что он был несправедлив к Нюрке. И это давило еще сильнее.
После того страшного дня, когда Роман долго пробыл один в бору и вернулся домой разбитым, дед Гузырь и Касатик часто навещали его. Приходили побалагурить и засиживались часами.
Дед приносил с собой работу. Наступила осень, а в Романовом взводе у многих поизносилась обувь. Дед придирчиво осмотрел все сапоги и бродни. Установил очередь на починку.
— А которые, значится, босые, пусть со штаба кожу справляют, якорь ее, — сказал он бойцам. — А ишо дратвы надо.
Штаб осадили просьбами. Больше других теребили Петруху. Мефодьев, мол, занятой человек, а комиссар язык чешет, про революцию рассказывает, да на сходках мужиков уговаривает. Небось, найдет время поискать кожи. Ему не откажут мужики.
— И чего вы ко мне вяжетесь! Сказал, сделаю — и сделаю! — отвечал Петруха.
— Мы б и подождали, да Гузырь торопит. Невтерпеж ему!
— Задал мне дед задачу! — вздыхал, улыбаясь, Петруха. — Ладно. Привезем из Покровского, там есть реквизированные.
Кое-как кожу достали. Привезли дедовы колодки, поделали новые. Помогать деду вызвались несколько бойцов. Но сапожничал главным образом Гузырь. Они приносили куделю, пряли и смолили дратву, искали по селу щетину. Работа подвигалась. Кое-кто из бойцов уже щеголял в залатанных и перетянутых сапогах.
Хозяйка завела квашню, а Роман взялся наколоть дров. В сарае была лишь одна толстая, в полтора обхвата чурка. Со всех сторон в чурке сидели сучки, которые накрепко ее связали. Роман с краев отщепил несколько поленьев, а потом взялся за колотушку и глубоко всадил топор в смолистое дерево. Пробовал вбить клин в трещину. Вспотел и отступился. Сел курить.
Походил, примериваясь, вокруг чурки. И снова ухватился за колотушку. Наконец, дерево стрельнуло, развалилось — и топор тюкнулся о землю.
Роман задумчиво посмотрел на топор. Во всем этом было что-то знакомое, пережитое. Роман стоял точно так же, а топор лежал. Вдруг вспомнилась клуня, мать. Он тогда бросился на мать. Роман стоял…
Нет, это — другое. Зеленая травка в мясоедовском дворе и пластом тело парня. А на белой рубашке кровь маками и рядом топор.
И снова вернулась мысль к Нюрке. Там ее взяли, во дворе. Били, а может, и…
Роман скрипнул зубами, поднял топор и, тяжело дыша, с ожесточением стал рубить. Брызгами полетели щепки.
— Да ты потише, пуп надорвешь али килу наживешь, — за спиной раздался веселый голос Касатика. — Дай помогу!
Гузырь проворно обежал Романа, подивился: