Войдя сюда, под испытующим оком сторожа с ничего не выражающим лицом, он почувствовал волнение. Ему было безразлично, куда идти, когда он направлялся сюда. Но что его потянуло именно сюда? Он хорошо знал всех этих людей и не мог ждать с их стороны никакой помощи. Досадуя на самого себя, он видел их в более черном свете, чем, может, они того заслуживали, считая, что эти чревоугодники ни на что не способны, кроме переваривания различных яств.
Дунка выглядел странно в этом салоне, в его одежде не было и следа парадности и торжественности. Он сменил свой контрабандистский наряд — красные сапоги, брюки галифе навыпуск, поверх голенищ — на старый серый костюм, поблекший, давно висевший в шкафу и почти забытый хозяином. Но приковывали к себе внимание умные, беспокойные глаза Пауля Дунки, их странный блеск.
«Вот и фанатик объявился, — подумал Сайрус Уорнер. — В любом обществе, в любой его фазе, а особенно при становлении или гибели, есть свой фанатик. Только у фанатика появляется такая одержимость во взгляде в тот миг, когда воля к жизни преступает предел и впадает в безумие. Взрыв бомбы — это воистину символ нашего мира. Энергия распада».
Но тут же, заметив всеобщее оцепенение, Уорнер понял, что ошибается; ледяная атмосфера воцарилась в комнате, руки прижались к бокам, чтобы не протянуться к вошедшему. Нет, это не фанатик, того обычно не так встречают, или же он чрезмерно фанатичен?! Этот человек вызывает и страх, и отвращение. Он олицетворение смятенной совести.
— Нижайший поклон вам, мои старые друзья и братья! — громко и насмешливо произнес Пауль Дунка.
Лица присутствующих окаменели. Один лишь доктор Влад, менее всего чтущий условности, ответил хмуро, но все же ответил:
— Привет, Пали. Что тебя занесло сюда? — и коротко рассмеялся: — Этот тоже запутался!
— Господа, — спокойно сказал доктор Шулуциу. — Я забыл вам сказать. Я пригласил на наш скромный ужин сына моего давнего друга. Он может рассказать нашему гостю много интересного.
Только он, сентиментальный человек, радовался возвращению заблудшей овцы. С малых лет он любил деда Пауля, был младшим другом его отца, носил Пауля на руках, когда тот был ребенком. Печально и удивительно, говорил он, что Пауль, вместо того чтобы стать гордостью рода, связался с Карликом. А мог, пожалуй, стать и коммунистом.
Остальные ответили на приветствие вошедшего лишь кивком головы. Для Андерко, который в делах не был слишком щепетилен, Пауль Дунка был наглядным примером того, до какой степени может человек опуститься (такая возможность угрожала и ему), но все же он презирал Дунку за глупость и безумство, выставленное напоказ. «Бесстыжий!» — подумал он о нем.
Сайрус Уорнер на какой-то миг решил, что доктор Шулуциу возымел неожиданное намерение пригласить к себе лидера коммунистов. Для него, как журналиста, это было бы удачей. Но тут же сообразил, что еще раз ошибся, так как доктор Киндриш вдруг обнял Пауля и расцеловал его в обе щеки.
— Ах, черт тебя побери! — сказал он.
— Господня Уорнер, это Пауль Дунка, сын моего старого друга, — услышал журналист голос доктора Шулуциу.
Прежняя атмосфера была нарушена, присутствующие были явно не в своей тарелке, политическая беседа, скучнейшая политическая беседа, не могла продолжаться. Вновь прибывший принес с собой что-то иное, чего Уорнер не встречал прежде. Он видел защитников старого режима, вступавших в союз с грубыми солдафонами, с кровавыми фанатиками, но здесь было не то.
— Кто этот господин? — спросил он у профессора Пушкариу.
— Это печальная история, очень печальная, — был ответ.
— И все же? — настаивал Уорнер.
— Он сообщник того преступника и бандита, из-за которого вспыхнули беспорядки. Он адвокат и советник бандита, хотя, как вы видите, человек не рядовой. Сын бывшего министра, нашего друга. Печальная история.
Сайрус Уорнер пристально посмотрел на Пауля. Стало быть, этот странный человек — гангстер?! Он уже видел, и не раз, людей «благородного происхождения», даже принцев крови, превратившихся в международных жуликов, ворующих драгоценности, ставших шулерами в крупных казино, фальшивомонетчиками, вроде принца Фердинанда и графа Палермского, потомков Людовика XVI. Или принца Колонна, похитителя произведений искусств. Но все они выглядели иначе. Никто не имеет таких изысканных манер, как падший аристократ — вор или убийца. Однако у тех глаза бывали потухшими, невыразительными или полными пресыщенного высокомерия.
Они носили маску, не обнажали душу. Здесь же речь шла о другом. Сайрус Уорнер совсем оживился.
— И кем же он стал? — шепотом спросил он профессора Пушкариу.