За барьером у стола заведующая отделением разбирает почту: письма, переводы, бланки к посылкам.
— Опять этот писатель, — вдруг произносит она, и в голосе ее звучат одновременно удивление и ирония. — Право слово — писатель. Целую тетрадь, видно, в конверт запихал. И что он там писать может?
Кириллыч поднимает голову и видит в руке женщины готовый лопнуть конверт с фиолетовым треугольником вместо марки.
— Кому адресовано? — спрашивает, а сам уж догадывается: не первый год в почтальонах, всех знает и такие письма часто носит.
— Тане Поповой из Иванихи.
— Витька пишет. Жигалов, — уверенно говорит Кириллыч.
— То-то и оно, что Витька. Был шалопут-шалопутом, а там стих на него какой, что ли, нашел?
— Скучает, — вроде бы оправдывает «писателя» Кириллыч, сам думает немного о Витьке и куда больше о Тане из Иванихи.
Давно он подмечает, что девчонка эта будто бы каким особым чутьем наделена. Нет в сумке Кириллыча письма от Витьки, и Таня спокойно сидит дома, а если случайно встретится на дороге, поздоровается — и ни слова больше. Будто знает заранее, что письма ей нет. Но, когда несет Кириллыч толстый конверт с армейским штемпелем, Таня встречает его уже у первых домов и смотрит так, будто сквозь сумку видит это письмо.
— А мне есть что, Кириллыч?
Старому почтальону понятно, почему она беспокоится. Очень уж ее родители настроены против этого «кавалера». Попадет письмо к ним — скандал. Но вот как она всякий раз угадывает?
«И откуда это в девке? — думает Кириллыч, пряча конверт в ту пачку газет и журналов, которую нести ему по размякшему, рыхлому зимнику до самой Иванихи. — Или верно говорят — сердце чует? Какое же надо иметь сердце, какой большой любовью гореть к человеку, чтобы такое чутье было! Счастлива-то кем — Витькой Жигаловым! Тем самым, который и на сады совершал набеги, и в бане устроил взрыв, и трансформаторную будку едва не спалил, ну, оторва, да и только. Выходит, углядела в Витьке такое, что все просмотрели. Чего же это, интересно?»
Старик вспоминает историю с сараем. Случилась она давно, когда сам Кириллыч проживал в Иванихе. Этот проказливый пацаненок страсть как любил прыгать в сугробы с ветхого сарая Кириллыча, за которым ветер словно нарочно наметал самую высокую в селе гору снега. Витька сначала забирался на ограду, с ограды — на искривленный ствол березы, а потом уже — на крышу. Здесь он разбегался и прыгал, по самые уши увязая в сугробе, и выбирался из него хохоча, руками и ногами разбрасывая снег.
Однажды крыша, сколоченная из старых досок и крытая толем, не выдержала и проломилась. Витька и Димка Бакланов пролетели внутрь сарая и только чудом не повредились.
Незваных пленников Кириллыч освобождал сам. Он отомкнул замок, распахнул двери и вывел одного за руку, другого за ухо. Димку он отпустил — тот впервые оказался на его сарае, а Витьку привел к матери. Утром пришли двое шабашников и залатали крышу. Был бы у Анны свой мужик, не стала бы она тратиться на шабашку… Первоклассным плотником слыл ее Степан, но пропал без вести в годы войны, и работала она скотницей, и троих детей поднимала на скудные свои трудодни. Кириллыч узнал от шабашников, сколько взяли они с Анны, пользуясь ее вдовьей долей, и вернул эти деньги.
— Мне лишнего не надо, — сказал он. — Все одно сарай бы перекрывал. Так что возьми, тебе сгодятся… А своего приструнь. Нехорошо, когда фамилию его отца по всяким пустякам называют…
«Ну, и что? — продолжает думать Кириллыч. — И ничего особенного. В этом еще человека не видно… Интересно, встретит сегодня Таня или нет?»
А Таня в это самое время прибежала с фермы домой и, сбросив сапоги с ног, расстегивая тужурку, идет в угол комнаты. Там, на стене, за радиоприемником висит календарь в один лист, и до самой середины марта на нем крестики и кружочки. Таня берет карандаш с подоконника, аккуратно перечеркивает вчерашнее число и еще раз пересчитывает дни, идущие от последнего кружочка.
— Четырнадцать, — шепчет она. — Значит, сегодня, если, конечно, там все нормально.
Таня покусывает тупой кончик карандаша и вздыхает.
Но недолга грусть в двадцать лет, когда нет для нее серьезного повода. Сегодня Таня — хозяйка в доме. Мать осталась на ферме, братишка в школе, а сестренка в детсаде. Таня деловито снует по комнатам, а комнаты светлы от солнца, по потолкам бежит оранжевая рябь — отраженный блеск лужиц и ручьев под окнами в палисаде.