Таня моет посуду. Тарелки и миски так и мелькают в ее проворных руках. Она наклоняет голову то к одному плечу, то к другому — любуется работой своей, а сама прислушивается к треску бензопилы, доносящемуся с улицы, от нового сруба Лысиных. Звук совсем как у мотоцикла, только не двигается с места. Хорошо бы эти люди с бензопилой пришли к Анне Жигаловой, а то ей дрова привезли, да все такие кряжи, что надорвется она, а не распилит. Таня еще вчера пыталась помочь ей, но проку было мало. Вот если бы отец за это дело взялся, но как ему сказать и себя не выдать? Тот же звук бензопилы вызывает в Тане, вернее, усиливает и постоянную думу ее о Вите Жигалове. Скоро год этой думе, а конца ей все нет, и сколько в ней одной надежд, и тревог, и воспоминаний!
Когда-то и для Тани был он просто Витькой. Кидался крепкими снежками, задирал ее на вечеринках и танцах в сельском клубе, и так было до позапрошлой весны. В горячую и скорую ту весну Таня осталась как-то вечером на ферме: сторож заболел, и доярки дежурили по очереди. Весь вечер слышала она, как в темнеющем поле за ручьем упрямо сверлит тишину трактор, замолкая всего лишь на какие-то минуты и снова тяжело, натужно стуча мотором. Давно отзвенели жаворонки, угомонились грачи в своих гнездах, поредели освещенные окна, а трактор все ходил вдали, то приближаясь, то затихая, посвечивая огнями из прозрачной майской ночи.
Таня не заметила, когда он совсем замолк, занялась работой, но тут раздались шаги во дворе, девушка еще подумала, кто бы это мог быть, разве мать пришла проведать? Хлопнула дверь, и кто-то спросил чужим, сиплым голосом:
— Есть тут кто?
Таня вышла из-за перегородки, встревоженно вскинула ресницы. Прислонясь к двери, прорезанной в воротах, стоял перед ней Витька — черный, осунувшийся, с воспаленными глазами, весь — от сапог до соломенного вихра на затылке — покрытый пылью.
— А, ты здесь, — сказал он. — Попить дай. А то и до дома, кажется, не дойду.
Девушка направилась к бачку с водой, но передумала, повернула в комнату, где переодевались доярки и лежали на столе несколько старых «Огоньков», вынесла свой бидончик с молоком, С этим бидончиком в руках остановилась перед Витькой.
— Вот, пей. Так это ты там работал?
Витька не отвечал — он спал стоя.
Таня растерялась. Как быть? Вроде неудобно оставить его так спящим, прислонясь к двери. Значит, надо будить, а будить жалко — устал человек. Оно ведь и неудивительно: от самой зари в поле. Может, разбудить, дать напиться да и уложить здесь, на ферме?
Кто знает, сколько бы еще топталась она беспомощно возле Витьки, но тот сам проснулся: обмякшее во сне тело его начало сползать вдоль косяка на землю; он вздрогнул и разлепил веки. Увидев девушку перед собой, поморгал недоуменно и спросил:
— А… откуда ты здесь? Ну, я пошел.
— Ты пить хотел. Пей. — Таня двумя руками протянула ему бидончик.
Он взял, пил торопливо, жадно, большими глотками, наконец, оторвался от края бидончика, глубоко вздохнул:
— Уф, хорошо! Теперь я оживу… Спасибо — и бывай.
— Ты дойдешь ли? А то можешь здесь…
Он глянул пристально и спросил:
— Будто не забоишься?
Таня улыбнулась доверчиво, пожала плечами.
— А чего бояться? Чай, ты свой.
— Это верно, — кивнул он. — Но я пойду… Да, слышь, — обернулся с порога, — а сев-то мы кончили. Самые первые. Вот так…
Теперь служил он на границе и в письмах своих часто вспоминал о том вечере.
Таня смущенно улыбается, думая об этом и о многом другом, что было у них с Витькой. Подоткнув платье, она трет широкие половицы и вдруг, мельком глянув в окно, вскрикивает. За окном проходит знакомая фигура с почтальонской сумкой, проходит, не останавливаясь!..
— Чего же это он мимо?
Таня, не глядя, сует ноги в валенки, в которых обычно ходит дома зимой.
Как ветром выносит ее на мокрое, дымящееся на припеке крыльцо, как ветром несет по улице, по зеленоватым лужам, по волглому мартовскому снегу.
— Кириллыч! Кириллыч, погоди! — кричит она.
А старик стоит уже лицом к Тане и сконфуженно морщится. Та, выскочив в чем была — в истончившемся ситцевом платьице и разношенных валенках, с тряпкой в руке, — летит к нему, как на крыльях, и талый снег брызгает из-под ее ног, и на лице ее такая тревога, такое детски обиженное недоумение, что Кириллычу становится совсем неловко.
«Зря хитрил! — ругает он себя. — Ее, видать, не обманешь. Выкручиваться как-то надо…»