А Таня — вот она, уже перед ним. Заглядывает в выцветшие стариковские глаза, грудь ее так и ходит, будто за поездом бежала, глаза блестят, яркий румянец разливается по смуглым щекам. Ну, чудо, а не девка!
— Чего мимо прошел, Кириллыч?
— И не говори, — отвечает он. — Старею, знать, забываться стал…
— Это ничего, — утешает его Таня. — Это вы задумываетесь. И со мной такое бывает.
— Может, твоя правда, — соглашается Кириллыч и раз навсегда решает носить ей письма без выкрутасов. Вон ведь как встревожилась.
А глаза Тани теперь заглядывают в сумку.
— Есть нам что?
— Как же не быть? Вот «Крестьянка», газеты…
Рука Кириллыча с журналом и газетами повисает в воздухе. Не берет их девушка. В глаза смотрит, ждет. Кириллыч, вздохнув, передвигает сумку на грудь и достает заветный толстый конверт.
— А это твой Витька пишет…
Он успевает произнести только «А это…». Письмо будто само прыгнуло в быструю Танину руку. Как не терпится ей скорей убежать в дом и распечатать конверт!
— Погодь, — говорит Кириллыч. — Ты вот скажи, как узнаешь, что письмо есть? Чуешь, что ли?
— Нет, — качает головой девушка. — Я дни считаю.
— Только и всего?
— Ага…
— И ни разу не ошиблась?
— Ни разу.
«Как ведь просто», — думает Кириллыч, а Таня стоит перед ним, посмеивается, и прохладный сырой мартовский ветер теребит ее тонкое платьице, обтягивая им стройные ноги.
— Ладно, беги, егоза, а то прохватит ветром-то, он сейчас обманчивый.
— Что ты, Кириллыч, меня не прохватит, — возражает девушка и тут же убегает.
«Глупенькая, — ласково думает Кириллыч, шагая от дома к дому. — Что она знает? Для нее весь свет — Витька, Иваниха да папа с мамой. А Витька ее к опасности близкий — как-никак граница. А она писем ждет, точно высчитала, сколько дней идут они, и больно ей будет, если письмо не придет вовремя. Вот ведь оно как…»
А в доме Поповых все двери — настежь. В кухне по только что вымытым половицам ходит курица, сея за собой темные крестики-следы. Там, где расстелило солнце оранжевые половики, сидит на корточках у ведра с водой Таня. Шуршат в ее руках двойные тетрадные листы с рассказом о жизни заставы, со стихами. Лежит у нее на коленях любительская фотография: Витька Жигалов — первый на деревне заводила — запечатлен у кривого деревца вместе с европейской овчаркой. Он в гимнастерке и сапогах, очень похож на того паренька, которого осенью проводила Таня в армию, с которым дружила против воли родителей. Он тот же и немного другой — строже, взрослей, лучше.
В эти минуты Таня мысленно разговаривает с ним, и нет в целом мире людей ближе, чем эти двое.
Сегодня вечером она напишет ответ и вложит в конверт свою фотографию, посмотрев на которую товарищи Витьки по заставе скажут: «Вот это деваха. Ты держись за нее, Витька».
Завтра Таня опустит письмо в синий ящик на стене сельского магазина, поставит кружочек на календаре, и снова начнутся для нее дни ожидания…
«Портрет в светлых тонах»
По воскресным утрам я заходил за ним — мне было по дороге. И поныне как-то обостренно зримо помню спящий по-воскресному сладко город, тихие, отдыхающие фабрики, из труб которых жиденько курится серый клочкастый дымок, безлюдные улицы, осыпанные розовыми бликами выглянувшего солнца, и особенно — с затаенной завистью — онемевшую сразу при моем появлении парочку на лестничной площадке Димкиного дома: девушка стоит спиной ко мне, и спина у нее сконфуженная, русая коса бежит меж лопаток, как коротенький ручеек, а парень глядит из-за плеча девушки, не мигая, терпеливо, ожидающе…
Свела нас фабрика, верней, работа в ремонтно-механическом отделе, где мы оба числились учениками ремонтировщика. Выходные у нас были в понедельник, все остальные дни недели мы работали с восьми утра до пяти вечера, а в воскресенье, в праздники ремонтировщики и прочие подсобники начинали смену в шесть утра, чтобы пораньше освободиться.
Обыкновенно я заставал Димку уже на ногах; он или пил чай, сутулясь над столом, а перед ним, на комоде, играл тихонько и потрескивал дешевый ламповый приемник, или бежал умываться — мальчишески-плоский, с худыми остренькими плечами и свалявшимися за ночь, светлыми пушистыми волосами. Мать его, тетя Катя, невыспавшаяся, блеклая, обыкновенно и меня приглашала к столу, но я отказывался: завтракал перед тем, как идти на работу. Если у Димки появлялась новая пластинка, он заводил мне ее — негромко, ведь рядом, за стеной, еще спали соседи.
Димка натягивал на себя рабочую одежду: хлопчатобумажные брюки с неотмывающимися желтыми пятнами, линялую клетчатую рубашку и кургузенький пиджак. Он завтракал наскоро, иной раз стоя, и мы вместе шли на фабрику. К этому времени парочка уже испарялась, но я говорил про нее Димке и добавлял: «Лафа некоторым, только не нам. А девчонка, наверно, из вашего дома».