— Наверно, — кивал Димка и задумывался, и лицо у него делалось тоскующим, обиженным, вроде обделили его чем-то насущным.
На фабрике мы расходились по своим бригадам, но в течение смены не один раз встречались — то у валичной мастерской, то у сварщика, то на складе отработанных деталей, куда мы относили шестерни с поломанными зубьями и негодные веретена. Встретившись, мы шли в курилку или в согретый солнышком уголок фабричного двора и там, посасывая болгарские сигареты «Шипка», говорили нехотя о работе, куда подробней — о кино и особенно пристрастно — о девушках.
Была весна, нам было по семнадцать полных лет, и девушки нас очень занимали. И на фабрике, в жужжащих прядильных цехах, и на танцах, в деревянном желтом зале летнего театра, где мы пока что подпирали стены, мы присматривались к девчонкам, прикидывали, какие нам больше нравятся, с кем из них мы могли бы подружиться. Хорошеньких было много и в цехах, и на танцах, но мы робели подойти к ним, а такие, перед кем мы не робели, были нам не интересны.
Я был крепче Димки, выше ростом и выглядел старше своих лет. Мама как-то обмолвилась, что это у меня от отца, — это и серые (она неизменно добавляла — «смелые») глаза, и широкие плечи, и крепкая шея.
Димке, наверно, тоже от его отца передались и мягкое лицо, и пушистые, детские волосы, и какая-то незащищенность, слабость. Во всяком случае, таким я представлял его отца, который погиб в первый же год войны.
Я всерьез учился на ремонтировщика, эта работа была по мне. А Димка, все это понимали, а я лучше всех, был у нас в отделе временным человеком. Конечно, прядильные машины ремонтировать — не сновальные валы на горбу таскать, и все же и тут требуется порой силенка. У Димки ее не было. Связка деревянных пыльных валиков для него уже тяжесть, он задыхался, когда втаскивал ее в мастерскую, волосы у него на висках и надо лбом темнели от пота. И все же он пока оставался учеником ремонтировщика, может, не находил еще, куда податься, или знал куда, но не решался изменить свое житье-бытье. Так или иначе в эту весну мы работали с ним в одном отделе, дружили, и по воскресеньям, в шестом часу утра я заходил за ним по дороге на фабрику.
И вот однажды — как сейчас помню, было золотистое прохладное утро — я, по обычаю, зашел за Димкой и сидел на табурете, ждал, когда он соберется. Димка завел для меня новую пластинку, в приемнике тонко ныли гитары и печальные голоса повторяли: «Гуд бай, Гавайи, гуд бай, Гавайи…» Потом запись кончилась, звукосниматель заскреб иглой по круглой наклейке на пластинке, а Димка замешкался — он как раз натягивал на себя крепко севшие после стирки хлопчатобумажные брюки. Я встал, поднял звукосниматель, взял пластинку с диска и положил на комод. И тут с комода глянули на меня большие, прозрачные, светло-серые глаза. Они были как живые, очень красивые и смотрели с фотографии, вложенной в самодельную, лобзиком выпиленную из фанеры рамку.
— Димка, — зашептал я, мне даже голос отказал. — Кто это?
Он мигом понял, о чем я, хмуро, настороженно покосился на мать, которая, шурша газетой, заворачивала вареные яйца и хлеб: по воскресеньям фабричная столовка не работала и мы приносили еду с собой.
— Так, — сказал он. — Одна девушка. Потом…
Я смекнул, что при матери он не хочет говорить о ней, и еще раз посмотрел на фотографию. Девушка была просто удивительная, так вся и светилась, словно сотворена была из мягких и теплых солнечных бликов. У нее были очень светлые, почти белые, текучие волосы, высокие пушистые брови и чудесные ласковые глаза. Я подумал, что в нашем городе ее нет, иначе бы я заметил, такую девушку нельзя не заметить. Кроме того, у нас в фотографии снимки шлепают, как блины пекут, бывает — на карточке не узнаешь самого себя. Эта девушка сфотографирована явно не у нас, а в большом городе, где есть истинные мастера своего дела, не так заваленные работой, как наши…
В общем, я еле дождался, когда Димка соберется, и, едва мы вышли за дверь, как я тут же спросил:
— Кто это? Она не из нашего города, верно?
— Да, москвичка. Верней, живет под Москвой, в пригороде.
— Как ты ее нашел?
— Случайно вышло, — ответил он, хмурясь, глядя издали на фабричную проходную.
— Ну, расскажи.
— Потом.
Мы уже поднимались по лестнице в нашу мастерскую, и рассказывать действительно было некогда.