— Вот это да, — сказал я, завистливо вздохнув. — Занятно у тебя получилось… А я остался бы с ней.
— А работа? — спросил он. — А мама? Она меня ждала.
— Такой случай. Да пропадай все пропадом.
— Не, — горячо, точно защищаясь, возразил он. — Если бы она домой ехала, тогда бы можно. А она в гости ехала, на свадьбу.
— Адрес верный был?
— Верный. Я ей написал в тот же вечер, она скоро ответила, и так и пошло у нас.
— И вы дружите?
— Два года будет.
— И помалкивал…
— Ну, не звонить же об этом на каждом углу.
— Мне мог бы уж сказать.
— А я и говорю.
Вроде бы все правильно. А если бы я не заметил эту фотографию на комоде? Я не нашел что возразить и спросил о другом:
— Вы встречались после?
— Чуть-чуть не встретились. Ведь она сюда приезжала. Такое дело.
— Расскажи…
Но тут меня разыскал и позвал бригадир: мол, нечего рассиживать, работать надо. Я вернулся с ним к полуразобранной машине и минуты не был без дела, старался, но думал не о работе. Мне было нехорошо, досадно. Надо же, у слабачка, и не видного совсем, и неизвестно еще кого, он сам не знал, кем будет, куда ему нацелиться, — такая завлекательная девушка! С ней идти рядом — уже радость и гордость. А у меня — никого. Правда, подружки сестренок липнут ко мне, то и дело: «Рудик, а Рудик». Малявки еще, школьницы, что они понимают? Правда, съемщица Алька Гонобоблева всякий раз строит мне глазки, а глазки у нее плутовские, масленые, нос пуговкой, сама пухленькая, но с ней, рассказывают, только ленивый не водился, зачем мне такая? Мне надо хорошую девушку, чтобы крепко дружить с ней, чтобы из армии меня дождалась, чтобы надежна была, как Димкина Марина. А то, что она верная, надежная, я сразу решил, да у нее это на лице написано!..
Димкина бригада закончила работу раньше. Мы освободились лишь в третьем часу.
Вечером я приоделся и пошел в Летний сад, в котором вот уже несколько дней заводили новую пластинку с припевом: «Марина, Марина, Марина…» Признаюсь, на танцы я собрался в надежде увидеть там Димку и дослушать его рассказ. Он действительно был там — стоял у входа на летнюю площадку, на которую перенесли танцы, хотя настоящего тепла еще не было. Стеклянный, апрельский, сырой холодок сочился с пруда на покрытый дощатым настилом «пятачок», многие ребята были в пальто, а на девушках шуршали просторные марокеновые плащи и загибались от ветра свисающие углы пестреньких косынок.
Димка был в своем штапельном, кофейного цвета пиджаке, в белой рубашке с галстуком и стоял, сунув руки в брючные карманы, съежив плечи. Лицо его было бледным, а глаза черными, без радужки. Я давно заметил, что глаза у Димки, вообще-то светло-голубые, вечерами делаются черными, провальными.
В динамике у нас над головой зашуршало, потом негромко загудело и через минуту опять зазвучала «Марина».
— Про твою поют, — заметил я, заговорщицки подмигивая Димке.
— Чего? — переспросил он рассеянно, потом догадался, на что я намекаю. — Ах, да…
Странно, в голосе и лице его не было радости, напротив, печаль была, даже сожаление. Я, например, радовался бы, что про мою девушку на каждом перекрестке поют. Видно, он очень тосковал по ней.
На модную песенку потянулись пары и девчонки, что гуляли или сидели в аллеях сада. Протискиваясь, толкнула меня тугим, как мячик, плечом Алька Гонобоблева.
— Приветик. Что стоишь? — спросила она, заглядывая мне в лицо плутоватыми, острыми глазками. — В ногах правды нет. Иди погрейся.
— Не озяб, — ответил я грубо и отвернулся. — Чего мы тут стоим? — спросил я Димку. — Давай лучше походим.
Мы ушли с танцевалки, и едва вступили в тенистую глухую аллею, как я ему напомнил:
— Ты говорил, она сюда приезжала, и вы не встретились. Почему? Ты уезжал?
— В том-то и дело, что нет, дома был. Понимаешь, она не написала мне, что приедет. Решила нежданно нагрянуть, чтобы радостней была встреча. В сентябре взяла отпуск, села в поезд и поехала. Ночь провела в пути, а утром была уже здесь. И ведь подгадала в понедельник, знала, что у меня выходной в этот день. Подошла она к нашему дому, остановилась в подъезде, может, переволновалась и хотела успокоиться. Тут, на мое и ее горе, вышла Тонька Ковалова со второго этажа. Мы с ней сверстники, наши матери одно время очень дружили, и она, Тонька, мои фотографии с детских лет собирает, у нее в альбоме и такие есть, какие у меня не сохранились. Ну, вот, Тонька видит — незнакомая девушка, с чемоданчиком фибровым, ясное дело — приезжая и кого-то тут ищет. Тонька и спрашивает: «Вам, гражданка, кого?» Марина меня назвала, а Тонька, вот бессовестная, говорит: «Как не знать? Это мой жених, мы с детства с ним вместе…»