— Вот зараза! — вставил я сочувствующе.
— И не говори, — горячо подхватил Димка. — Без ножа, считай, зарезала. А сама-то рыжая, лицо плоское, в конопушках, ну, сам посуди, зачем она мне. А Марине это откуда знать? Она говорит: «Вот как. Ну, спасибо за откровенность. Не рассказывайте ему про меня». И ушла. Прошлась по городу, сюда, в сад, заглянула, у нашей проходной постояла и к полудню опять на вокзал, села в поезд — и в Ярославль, к подруге, у которой на свадьбе гуляла… А я в это самое время слушал радиопостановку и писал ей! — Он даже зубами скрипнул. — И Тонька мне ни слова… Я жду писем, а их нет и нет. Сам пишу, спрашиваю, что случилось, — в ответ ни звука. Я обижаюсь, злюсь, добиваюсь правды — молчит. Ну, тогда я разозлился и послал ей прямо-таки оскорбительное письмо. Видно, оно ее задело, и она ответила: мол, какое право я имею обвинять ее, когда сам дружил с девушкой, в женихах ходил и одновременно ее, Марину, уверял в своей любви! Я доказал, что это грубая ложь, Марина поверила и прислала другое письмо, грустное. Она, оказывается, так упала духом, что, вернувшись, вышла замуж за парня, которого не любила, но который давно за ней ухаживал. Они работали на одном заводе: он — слесарем, а она — браковщицей. Ей тогда все равно было за кого, понимаешь?
Нам встретились знакомые ребята, они завернули на танцы из кино, и мы вчетвером отправились на «пятачок», а потом провожали фабричных девчонок до общежития. Короче говоря, Димка дорассказал мне свою историю любви в обеденные перерывы:
— У нее ребенок от мужа, мальчик. Жили они плохо, и через год он подался на Енисей, считай, разошлись. Вот такие дела. А прошлым летом я был в отпуске. Взял и поехал в Москву, чтобы посмотреть просто, где она живет. Был в этом самом Ново-Подрезкове, он меньше нашего города, сельский такой, дачный, с узенькими длинными тротуарами и высокими заборами. За заборами березы стоят, ели, клены, собаки лают и светятся окна домов. Я видел ее дом, он возле магазина, номер на нем новенький, четкий. Ну, постоял на противоположном тротуаре, подумал о ней, о том, что она делает в эту минуту.
— И не зашел?
— Нет. Она тогда еще с мужем была. Вдруг бы я на порог, а он дома? — Димка помолчал, покомкал грязную ветошку в худых длиннопалых руках. — Нынче осенью поеду к ней, и мы, наконец, встретимся…
Я искоса, оценивающе взглянул на него; мы опять сидели у клумбы, на скамье и грелись в лучах майского солнца, такого ласкового и теплого, что казалось — беличьей кисточкой легонько водят по твоему лицу.
Ну и ну, думал я с прежним протестующим чувством, в котором смешались и зависть, и обида на собственную судьбу, — хоть кино снимай! Совсем взрослая история, даже с мужем, с ребенком, и это у него! А у меня шиш да маненько. Ну, за что ему такое везение? Я ничем не выдал своих чувств, спросил только, как он думает поступить. Ведь ребенок-то чужой.
— Она мне не чужая, — горячо возразил Димка. — Что ей дорого, дорого и мне. Буду ему вместо отца…
Я чуть не расхохотался. Это он-то отец? Димка моей усмешки не заметил: он смотрел на тесовый забор, отделявший фабрику от жилых домов…
Весна развернулась вовсю, и в городе стало жарко и пыльно, как летом, хотя шла лишь вторая декада мая. В моей бригаде ушел в отпуск помощник ремонтировщика: он уехал в деревню, чтобы вскопать старушке-матери огород, и я стал работать за него, и бригадир как-то заметил, что я вполне справляюсь с делом и пора уж выводить меня из учеников в люди. Однажды он принес мне крепко зачитанную книжку о ремонте и наладке прядильного оборудования, а во время работы стал меня подзывать и кое-что объяснять, показывать.
Я весь сосредоточился на этом и книжку бригадира долбил и долбил вечерами, хоть скулы у меня сводило от зевоты. А Димку и других мальчишек неожиданно вывели из бригад и сколотили из них «бригаду ух» в подмогу монтажникам, которые в ленточно-ровничном цехе устанавливали новые машины. Мальчишки работали теперь во дворе, возле котельной: они там отпаривали и очищали от солидола детали новых машин, и выходной им перенесли на воскресенье, потому что в этот день монтажники отдыхали. Бригадир мне сказал:
— И тебя хотели туда же, а я отстоял. Говорю: «А мне с кем работать?»
В общем, с Димкой мы стали видеться редко и мельком, и каждый раз я с осторожностью и настойчивостью завистника выспрашивал его про Марину: мол, как она там, что пишет? Димка отвечал: все нормально, отпуск проводит дома, потому что с мальцом если поедешь куда, тоне отдохнешь, ждет сентября… Однажды я зашел к нему перед танцами и заметил, что фотографию Марины он с комода убрал и повесил на стену. А мне хотелось посмотреть, что она ему написала на обороте. Если бы фотография была на прежнем месте, я улучил бы момент. Снимать фотографию со стены было неловко, и я просто еще раз внимательно вгляделся в лицо девушки. На нем не было еще и следа обмана, разочарования, бездумного и неудачного замужества, а тем более материнства. Оно было юным, чистым и мягко светилось добротой, верой в жизнь и какой-то особенной, ясной душевностью. Конечно, эта фотография сделана еще до встречи Марины с Димкой. Интересно, какая она теперь? Наверно, все еще красивая, но вот такая ли светлая?..