— Проходь, проходь, — подбодрил он Сережу. — Нынче весь Нижний двор через нас идет…
Фабричная каменка шла сначала под горку, потом выравнивалась. Сережа, задирая голову, заглядывал в пыльные, в частых переплетах, высокие окна корпусов, но там ничего нельзя было разглядеть с ярко освещенной улицы, только тени какие-то да бледно-желтые огни. Корпуса густо, туго шумели, запах машинного масла, хлопковой пыли и дерева сочился из них во двор и мешался с весенними запахами подсыхающей земли и живой, теплой коры кленов и тополей, что стояли вдоль каменки. Где-то здесь мама, вот этой дорогой она ходит на работу и домой…
Миновав вторую, главную проходную, Сережа выбежал на мост и ощутил, как под ногами вздрагивает, качается деревянный настил. Вдоль перил моста теснились мальчишки, молоденькие работницы, мужчины; их голоса в шуме реки напоминали птичье чириканье и карканье. Сережа, хоть и спешил теперь, спешил, правда, нехотя, протиснулся к перилам, вцепился в них и замер, оцепенел. Под ним, так близко, что голова закружилась, неслась река — яростная, бешеная, сама на себя не похожая. Она вспухала блескучими коричневыми буграми и вдруг опадала, проваливалась, шипя обильной радужной пеной и булькая голодно вертящимися, затягивающими воронками.
— Что делается-то! — воскликнул у самого уха Сережи высокий, окающий голос.
А он и сам думал так и теми же словами: «Что делается-то!» Ледолом, прежде высокий, обросший понизу жирной водорослью, теперь лишь выглядывал из этих несущихся вод, словно форштевень затонувшего деревянного судна. У «Нового быта» — длинного двухэтажного здания, рябого, полуоблупленного, с большими, как на фабрике, окнами (говорят, до революции здесь в самом деле была фабрика какой-то купчихи), — так вот, у «Нового быта» почти что не стало внутреннего двора. Река захватила его, оставив людям лишь полоску земли возле подъездов и сараев, и люди смиренно ходили по этой полоске. Ивняки, что росли по берегу, за сараями, теперь оказались чуть ли не на самом стрежне, и видно было, как те из них, что пожиже в стволе, помоложе, вздрагивают от ударов наскакивающих льдин.
Можно часами — да весь день — смотреть на это, но пора, пора в школу! Сережу успели обступить со спины люди, веселые, болтливые, не знающие, видно, забот или начисто забывшие о них. Сережа, упираясь в перила, попятился, люди неохотно, трудно раздвинулись, и он пробкой вылетел из толпы, выдернул из нее застрявший портфель, поправил съехавшую фуражку.
Он свернул в Базарную улицу, что действительно вела к базару и тянулась над широким оврагом, в котором сейчас клокотал другой поток, тот, что бежал от верхних кварталов города. Отсюда хорошо видны были задние дворы и стены зданий центральной улицы. Спереди мало-мальски приличные — их ежегодно, на Первомай, подновляли и красили, — прохожим Базарной улицы они, будто жалуясь, показывали закопченные и плесневелые стены, тусклые окна в полусгнивших рамах, унылые сараи, кучи торфяной золы и щепье, оставшееся от осенних поленниц, грядки и чахлые садики, лепившиеся под домами, по склонам оврага. Здесь город представал таким, каким он и был на самом деле, — усталым, бедным, в годы войны забывшим о своих нуждах и поныне о них не вспомнившим. Такой вот, подкрашенный с одной только лицевой стороны, он был похож на своих жителей, например, на тех, из казармы, которых Сережа хорошо знал. Собираясь в гости, в кино, на собрание или на праздничную демонстрацию, они, казалось, не только приодевались получше в то, что уцелело от их довоенных нарядов и свято сохранялось: латалось, носилось лишь несколько раз в году, а в остальное время лежало в сундуках с горошинами нафталина в каждой складке, — но и лица себе доставали получше — повеселей, посветлей, поглаже. А обычно одевались они бедно, дома ходили в дырявых носках и кофтах, экономили на еде и из одного дня в другой несли немало забот и тревог, немало «камней на сердце» — так это называла старая Пелагея Баринова, и тревоги и заботы старили их повседневные лица, делали однообразно тусклыми, невыразительными, угасшими. Да что там говорить, если у самого Сережи уже были свои камни на сердце, невидимые посторонним, даже маме невидимые, но им-то самим чувствуемые, еще как. Ну, вот хотя бы примеры по алгебре и теоремы, которые он чем дальше, тем меньше понимает…