В библиотеке было сыро, зябко, мыши шуршали за пузырящимися обоями. Максим сходил к поленнице, принес охапку дров, мокрых и скользких от снега, выпавшего накануне и растаявшего. Когда затрещала, разгораясь и корчась, береста, когда огонь, окрепнув, подсушил поленья и принялся за них, возникло такое ощущение, будто в библиотеке появился еще один горячий, рыженький, неунывающий человек. Максиму стало повеселей. Он снял пальто, завесил газетами окно, смотревшее в пустое поле и сейчас черно-блестящее, словно огромный, немигающий, жуткий глаз.
Верно говорят: душа робеет, а руки уж делают. И Максим, посидев на корточках возле устья печки и словно бы оттаяв, взял фанерку и загрунтовал ее. Пока грунт подсыхал, он ходил между покосившимися, грубо сколоченными стеллажами, порой трогал корешки книг, думал про Юрия Гагарина и пытался лучше представить себе его лицо, цвет глаз, волос. Странное дело — одновременно он видел и Лену, такой, какой была она на занятиях, во время экзаменов и, наконец, в роли Машеньки, в спектакле, который выпускники сыграли на маленькой сцене в актовом зале училища.
Максим тревожился: Лена явно заслоняла первого космонавта, так что еле уловимые, лишь раз увиденные черты его лица таяли в более четких, определенных чертах лица Лены, исчезали за ее ржаной челкой и широко расставленными, узковатыми глазами. Это было как наваждение, а грунт уж просох, время близилось к полуночи, и пора, пора было закрепить в рисунке то телевизионное, нечеткое изображение, что видел Максим несколько часов назад. Он остро заточил карандаш и с отчаянной решимостью — была не была! — торопясь, вычертил на загрунтованной фанере наметки портрета. Делая их, почувствовал: не то, совсем не то. Портрет выходил безжизненным, непохожим. Максим положил новый слой грунта, вздохнул. «Уж этот мне Лысков! Спит себе спокойно, а я изводись тут…» Он присел возле печки, в жарком розовом свечении раскаленных углей, подвинул вглубь, на угли, не сгоревшие концы поленьев. Те подымились, потрещали и занялись оранжевым, бодрым огнем. И опять вспомнилась Лена, вспомнилось, какой была она на выпускном вечере: нарядная, милая, счастливая, вся уж в будущем, как птица перед весенним перелетом. Максим быстро подошел к столу. Он понял, почему так настойчиво вспоминается ему Лена. Она и первый космонавт поразительно схожи, не столько внешне, простыми и ясными чертами лица, хотя и в этом было что-то общее. Куда больше сходства у них в чем-то главном, душевном, в самом настрое. Так же вот напоминают друг друга чем-то общим, родным июльские разноцветные луга, светлые березовые рощи, травы, в которых щедро усеяны солнечными зайчиками, седые деревни на зеленых косогорах, чистые, тихие, зеркально прозрачные лесные речки…
Максим думал обо всем этом, и казалось, не рука, а сама горячая мысль его, мысль и счастливое чувство, переполнившее сердце, волшебно легко рисовали портрет первого космонавта… Максим отложил карандаш, взял фанерку и встал с ней под лампочкой. Он глазам своим не поверил — так похож был портрет. Шумно, облегченно вздохнул, сел за стол и некоторое время сидел просто так, в свое удовольствие, сидел и смотрел на книги, на печку, в которой подергивались голубым пеплом рубиновые угли; над ними при порывах ветра взлетали, шевеля и сбрасывая пепельные хлопья, призрачные, фиолетовые язычки. Максиму почудилось: и книги, и огоньки, и электрическая лампочка, и ночь, выглядывающая черным оком из-за прикрепленной к раме вместо занавески газеты, — все они не только понимают его ощущения, думы, но и разделяют их.
Он выкурил сигарету и стал раскрашивать портрет — уверенно одарил первого космонавта синими ясными глазами, плотным пшеничным волосом, такой был у Лены, и тем полевым, здоровым, золотым загаром, что круглый год не сходил с лиц механизаторов.
Закончив работу, Максим закрыл печку, оделся, погасил свет и, выходя в коридор, ощутил, какое настоялось в библиотеке сухое, живое тепло и как холодно, неуютно в коридоре, где он споткнулся о банки с кинолентой, как шумно от ветра и темно на улице…
Озабоченно, не теряя в темноте натоптанную тропку, Максим дошел до дома, поднялся на крыльцо, было потянул дверь на себя, но задержался, поднял лицо к небу. Оно посветлело, стало прозрачным, и уже не сплоченные, а отдельные, лоскутные облака мохнатыми тенями неслись над Ширяихой. И опять, теперь во всей полноте, Максим испытал острое, радостное чувство, что жизнь отныне переменилась, что и земля, и все, что ни есть на ней, сдвинулось с места, потянулось всей громадой своей вслед за этим славным парнем…