Оля представила себе Таисью Павловну восемнадцатилетней швеей, представила, как увозил ее тогда еще молодой, красивый, вроде Юры, Алексей Капитонович. Она представила все это и коротко рассмеялась.
— Не верится, что я была такой, как ты сейчас? — Таисья Павловна покачала головой. — Была, Оля, была. Все было.
— Да я не поэтому, — смущенно возразила Оля и, чтобы и крохи обиды не посеять в этой женщине, Юриной маме, добавила: — Просто мне хорошо, вот я и смеюсь.
— Хорошо?
— Да. Я люблю ездить. Люблю смотреть на людей, города — на все…
Таисья Павловна вздохнула, посмотрела на Олю и легонько обняла ее за плечи.
— Я рада, что ты с нами.
Водитель хлопнул дверцей кабины, включил свет в салоне и дал гудок, приглашая пассажиров занять свои места. Оля села у окна, за спиной Таисьи Павловны.
Автобус, рокоча мотором, опять покатил с горы на гору, сквозь метель, что толстыми мохнатыми жгутами летела из сумрака в его лобовое стекло. Пассажиры переговаривались, устраивались поудобней. За окном совсем уж стемнело, в отсветах фар мелькали придорожные елки, указатели, а за елками, за указателями, смутно белея, таяли пустынные, заснеженные поляны и равнины.
Оля, полуприкрыв глаза, уткнувшись подбородком в мягкий, влажный от снега воротник, стала вспоминать, как четыре года назад, так еще недавно, ездила из своей деревни в поселковую восьмилетку — осенью, зимой, весной, туда и обратно. Училась она во второй смене, и после полудня, когда ехала в школу, ей обыкновенно приходилось стоять в проходе или возле шофера. Зато на обратном пути вечером автобус шел почти пустой, и Оля, продрогнув вся на обочине дороги в ожидании автобуса, вот так же устраивалась на сиденье, непременно у стенки, медленно согревалась и, случалось, засыпала. Ребята, которые ездили вместе с ней, будили: «Оля, нам выходить». И она, сонно щурясь, заранее съеживаясь оттого, что сейчас надо опять на холод, в ночную, уже жутковатую пустынность полей и лугов, вставала с кресла, волоча за собой по сиденью заношенный портфель…
Оля широко распахнула глаза и поводила ладонью по запотевшему стеклу. Она стала вглядываться в темноту за краем дороги, совсем уж ночную, глухую, загадочную. Смутными тенями передвигались там осыпанные снегом ели. Оля ловила их неясные очертания, слушала шум автобуса и глухие мужские голоса где-то за спиной и постепенно задремывала…
— …Ишь, как сладко уснула. И будить жалко. Оля, мы приехали, поднимайся…
Оля открыла глаза. Автобус стоял и был необычно тих и пуст. По салону гулял сырой, пресно пахнущий снегом ветер, под потолком светились продолговатые лампочки. Перед ней топтались Алексей Капитонович и Таисья Павловна, и на лицах их было одинаковое выражение доброты и сочувствия.
Номера в гостинице были двухместные, жаркие, с кремовыми занавесками на окнах и низкими деревянными кроватями. Как родители Юры ни уговаривали администратора поселить Олю с ними вместе — «Можно ведь раскладушку поставить», — все же ее прописали в другую комнату, где была уже одна гостья — плечистая, как парень, девушка с обветренным широконьким лицом. Она стояла у окна и смотрела, как новенькая раздевается, вешает шубку в шкаф, снимает усыпанную мелкими капельками шапочку, отряхивает ее и привычным, красивым движением откидывает за спину свои смоляные текучие волосы.
— На присягу? — спросила она, доброжелательно глядя прохладно-голубыми, острыми, как льдинки, глазами.
— Да. А вы?
— Тоже. Здесь, считай, чуть не все на присягу. Я недавно ужинала, гляжу — сплошь пожилые пары, родительские. Ну, и сестры есть, невесты. А ты кто?
Оля смущенно замедлила с ответом, сделав вид, что у нее заела «молния» на сапоге.
— Неужто поломалась? И у меня они то и дело ломаются. — Девушка отделилась от подоконника и шагнула к Оле. — Давай помогу…
— Да нет, пустяки. — Оля расстегнула «молнию», голенище сапога вяло распалось, и она вытащила из него ногу в теплом шерстяном носке. — Тесны просто. — Оля потянула вниз металлический язычок «молнии» на другом сапоге. — Фу, как здесь топят!
— По-зимнему. А зимы-то, считай, и нет. Я вон фортки открыла, а то дышать нечем. — Девушка отошла от Оли и села на свою кровать, по-мальчишески свободно расставив крупные сильные ноги, обтянутые джинсами. — А у меня брат служит здесь. Я к нему приехала.
Оля присела на кровать напротив, помолчала и осторожно спросила:
— А родителей у вас что — нет?
— Ну, как же не быть. Есть. Они вдвоем на телятнике работают. Больше там, на телятнике, никого нет, так что им и на день не оторваться. А я зимой посвободней. Трактор под навес, да и поехала. — Девушка улыбнулась и совсем по-мужски уперлась крупными ладонями в колени. — А что это я все про себя рассказываю, а тебя ни о чем не спрошу? Ты первый раз на присяге?