Разошлись уже за полночь, да и то спохватившись, что завтра надо успеть на присягу.
В комнате Гели и Оли стояла томящая духота. Оказалось, форточки захлопнулись, когда они выходили. Геля первым делом открыла их, потом задернула кремовые занавески.
— Забавные, правда? — спросила она, сняв кофту и расстегивая джинсы.
— Кто?
— Да мужики. Думают — молодые еще, а молодости у них и в помине нет, одно воображение. Вон, сыновья уж женихи, в сыновьях уж их молодость.
— Я об этом не подумала, — ответила Оля, разбирая постель.
— И я не думала, просто вижу… У нас родители основательней, строже. Но они и старше. Им уж под шестьдесят… Поздно сошлись…
Геля, упруго ступая по линолеуму, выключила свет и легла. Некоторое время матрас скрипел и хрустел под ее литым, плотным телом — Геля ворочалась, искала положение поукладистей, поудобней. Скоро она затихла, и дыхание ее стало сонным, неглубоким.
Оля лежала с открытыми глазами. Сначала она вспомнила свою деревню, березы у низкого домика-колодца, крышу и стены которого к осени обметывало изумрудным, кудреватеньким мхом, потом брата, сестренку, что теперь ездила в поселковую восьмилетку. Вспомнив, как радовались родители ее приезду в отпуск, как любовно ухаживали за ней, Оля с легкой тревогой подумала, что сегодня, верней, вчера похожую родительскую заботу и ласку проявили к ней Алексей Капитонович и Таисья Павловна. Эта ненавязчивая, чуткая, тихая забота в глазах их, когда они смотрели на нее, в словах, когда говорили с ней, настораживала, словно они удочерили ее, словно увидели какую-то особенную ее заслугу в том, что она дружила с их Юрой, была на его проводах в армию, а теперь вот согласилась поехать на присягу. Это было в них с первой минуты, когда Оля вошла в людный залец автостанции, а они замахали ей руками, привставая на носки, чтобы их было видно в толпе… Но какая же тут заслуга? Их Юра неплохой парень, сдержанный, с ним легко было дружить. То, что она на проводах была, тоже еще ничего не значит: многие были. И на присягу она поехала по старой дружбе, не придавая этому значения, а оказывается — это значительно, и не только для родителей Юры, но и для посторонних, например, для Валентина Викентьевича. Оля вспомнила интонацию, с какой он произнес «Хороша!», как посмотрел издали блестящими глазами.
«Неужто они считают меня за невесту?» Оля тихо улыбнулась в темноте. На душе у нее было светло и спокойно, как в июне, на рассвете, в росных лугах за деревней.
Церемония присяги состоялась на плацу, белом и ровном, как выглаженная праздничная скатерть. В центр его вынесли знамя части и стол, на который положили список новобранцев и текст присяги. Новобранцы стояли отдельно, все — в парадной форме, с белыми поясами. Оле они показались сначала неразличимо одинаковыми, так что она не могла найти среди них Юру. Алексей Капитонович и Таисья Павловна, видно, тоже высматривали сына, не находили и встревоженно переговаривались. Играл духовой оркестр, играл торжественно и строго; звучали четкие и точно выведенные на белой тишине размашистыми буквами слова команды.
Новички один за другим выходили из строя, читали текст присяги. Те из них, которые наверняка знали, что их родители, сестры, подруги здесь, в ряду гостей, не смотрели в сторону этого ряда, даже и не пытались, и в этой их, пусть временной, отрешенности была какая-то общая, высокая, металлическая нота. Она звучала в голосах читающих присягу, одинаково приподнятых, одинаково молодых, звенела над прямоугольником плаца, в этом волглом, матовом, зимнем дне.
Наконец, выкликнули рядового Староверова. От дальнего фланга строя новобранцев отделилась фигура, очень похожая на ту, что вернулась в него, — строгая, лишенная индивидуальных признаков, в серой долгополой шинели, с белым, туго перехватившим ее поясом, с таким же, как у всех, карабином. Похожим, выученным шагом она вышла к столу, остановилась и стала произносить звучавшие много раз и запомнившиеся чуть ли не наизусть слова. Оля, напрягая зрение, вглядывалась в обрезавшееся, плакатно-торжественное лицо солдата и постепенно узнавала в нем Юру — его черты, его глаза, его голос, неожиданно твердый и сильный.
— Молодец, — шепнула Геля, — хорошо прочитал. Я за нашего побаиваюсь. Он у нас такой стеснительный.
Юра вернулся в строй и точно растаял в нем, вновь стал неотличим от других.
Воздух над плацем потускнел, и посыпался вдруг, потек с неба кисейными занавесями крупный, мохнатый снег. Присяга продолжалась, выходили другие бойцы, но Оля уже не приглядывалась к ним. Она ждала того момента, когда Юра, наконец, получит увольнительную, как и все остальные, и на несколько часов опять станет близким, простым, почти прежним. Лишь мельком взглянула она на Гелиного брата, лишь мельком уловила, как у него от волнения садится и хрипнет голос, порой его совсем не было слышно.