— Ничего, нормально, — удовлетворенно сказала Геля, когда брат ее вернулся в строй. — В колхозе механизаторов чествовали, так он слова не мог выдавить, только все улыбался. А ему красную ленту победителя повязали…
Присяга кончилась, вновь раздались слова команды, музыканты духового оркестра заиграли бодрый марш. Новенькие строем прошли перед частью и слились с ее внушительными рядами. Оркестр смолк, опять прозвучала команда, и ряды рассыпались на отдельные фигуры, похожие, как снежинки, мельтешащие над плацем. Один из солдат, крупно шагая, оставляя на снегу плоские оттиски сапог, подошел, обнял длинными руками Таисью Павловну и чмокнул звонко в щеку, потом обнялся с Алексеем Капитоновичем и со знакомой Юриной улыбкой повернулся к Оле, взял мягко за плечи и, заглядывая в глаза ей, рассмеялся. Он помедлил, может, прикидывал, поцеловать ее или нет, и, наклонившись, смелея оттого, что в этот день ему многое разрешено, поцеловал.
— Это разве служба? Вот у деда твоего была служба — смертельная. Три года на флоте до войны, да три в войну. Он так и не вернулся, потому нет у тебя деда. О том, что там и как было, я от посторонних узнал. Я начинал смазчиком в прядильном цехе, это было в пятьдесят пятом году, и всех, кто вернулся, застал. А они, как сойдутся в курилку, так сразу про войну, другого разговора у них нет. Я столько там наслушался, кажется, сам был на этой войне. Вот один рассказывал, он связистом был. «Кино, — говорит, — это что, в нем и половины не показано. Например, в штабе решили наступать. Они, может, еще и перерешат, может, переменят и планы, и место наступления десять раз, а мне задание: чтобы связь с таким-то пунктом была. Ну, и идешь, тянешь провод. Раз тяну так-то, гляжу — ихние танки и пехота вроссыпь. Что делать? Рядом воронка. Я упал в нее ничком, животом на катушку. Слышу, танк молотит мимо, царапнул гусеницей по краю воронки — земля так и посыпалась… Потом, слышу, шаги. Один, не задерживаясь, мимо протопал, а другой гад остановился, ко мне спускается. Пнул сапогом в бок, проверяет, значит, я ничего — терплю. Руки у меня раскинуты, катушка под дых подпирает. Он затвор передернул — у меня аж в самом позвонке клацнуло, а ведь и вздрогнуть не моги. Все, думаю, сейчас он на всякий пожарный издырявит меня, и кончилась моя катушка. А первый, что мимо прошел, кричит издали: мол, быстрей, Курт, не отставай. Курт отозвался, выкарабкался из воронки и побежал. Ну, а я очухался и дальше провод потянул…»
Едва Валентин Викентьевич умолк, как заговорил Алексей Капитонович:
— Это что. Вот мне отец рассказывал. Он в железнодорожных частях был. На каком-то узле, едва спровадили они составы с боеприпасом, как немцы пошли шмолять по станции из орудий. Может, пронюхали, что там важные составы, да опоздали трохи. А отец и товарищи его в диспетчерской ждали чего-то. И вроде наплевать им на артобстрел. А планировка там такая была: диспетчерская посередке, а по углам каланча, склады, депо и еще одно здание. И вот каланча вдруг подскочила и грохнулась, склады в щепы, депо брызнуло по кирпичику, четвертое здание в огне. А отец мой — заядлый городошник, и особенно мастер «письма» распечатывать: и поныне с одной биты их сметает. Он видит — такое дело, и говорит: «Все, мужики, конверт есть. Еще попадание в середку, в нас то есть, и будет нам письмецо на тот свет».
Староверовы, Валентин Викентьевич с женой и сыном, Геля с братом и Оля, тесно сдвинувшись, сидели на кроватях по обе стороны стола. В окне, в просвете между кремовых штор, все гуще и мутней синело. Казалось, что слоистый дым папирос и сигарет, которые мужчины, как всегда при застолье, палили одну за другой, вытягивался в форточку и сгущался там, за стеклами, седой и мохнатый от густого, отвесного, беззвучного снегопада.
Оля поглядывала на мужчин-отцов, широко, по-детски распахивая глаза, порой безотчетно увлажняя кончиком языка сохнущие губы. Их рассказы, их изменившиеся лица, голоса — все было для нее новым, все открывало в них непознанное, удивительное. Взять, к примеру, Валентина Викентьевича, куда делась его вчерашняя легковесность, его замашки состарившегося угодника, который все еще считает себя молодым и оттого смешон? Сейчас все это от него отпало, отсеялось, как поддельная позолота, из-под дешевого, поддельного проглянул хоть и простой, неяркий, но уж настоящий металл. Честное слово, слушая историю про связиста, она его видела этим связистом, видела, как он, живой, лежит, будто мертвый, прикрыв своим телом катушку с проводом, а враг стоит над ним и передергивает затвор, чтобы застрелить его так, на всякий случай…