И словно в укор, в упрек, что ей так хорошо, уютно, из-под самого сердца, разомлевшего в сладости, вывернулся вопрос: «А Юре сейчас каково?» Хотелось бы думать, что так же, но вспомнилось, как погрустнело сразу его лицо, когда она в глухом зимнем проулке, точно проснувшись, сказала: «Мы не опоздаем?» Нет, Юре сейчас в казарме не сладко. Ну, разве сравнишь их строгую, солдатскую, подчиненную чувству долга и железному уставу жизнь с ее девчоночьей, похожей на светлое ожидание чего-то настоящего, иной раз несерьезной, бездумной? Правда, работа что-то значит, но и та настолько уж привычна, необходима, что и долгом не осознается… Оля выпрямилась, напряглась вся. Даже голова закружилась, сердцу стало тесно от неистового, горячего желания принести Юре свою присягу, сделать жизнь свою равной его жизни, столь же истовой, подвижнической…
«Решено, — сказала себе Оля, — я не буду никуда ходить. Работа — общежитие, и так, пока он не вернется… Буду читать книги и писать ему письма… Ну, может, в кино сбегаю…»
Казалось, жизнь ее расплеснулась широко, как река в половодье, и охватила, вобрала в себя и незнакомый, а теперь уж родной чем-то, известно чем, город, товарищей Юры, гостиницу и рассказы отцов Юры и Володи, рассказы о том, о чем Оля знала прежде из учебников, фильмов и книг. Она, ее жизнь, объяла, приняла все это и теперь медленно, послушно возвращалась в привычное русло. Там, впереди, за метелью, за пустынными ночными просторам, уже маячили узнаваемые, такие свои — фабрика, общежитие, девичья комната в нем, подружки по работе…
«И никто, никто там не знает, что я — невеста. Это наша тайна. А папе с мамой придется написать о нем. Теперь — надо…»
«Артистка в жизни»
За фабричным окном — блескучая, мокрая, грязная и пегая от пятен снега на обтаявшей земле весна. За фабричным окном в частых переплетах, на площадке пожарной лестницы, голубь-сизарь, постанывая глухо, приволакивая одним крылом по железу, ходит за бело-серой, рябенькой, как мартовский сугроб, голубкой. Она и польщена его несдержанным ухаживанием, и встревожена. Когда сизарь подступает к ней вплотную, она сторожко отбегает, оглядываясь, мелко перебирая красными лапками и переваливаясь.
А по эту сторону окна серо, тускло, скучно. Пахнет пухом и пылью, машинным маслом, что остывает во втулках веретен, грубым усталым железом.
Игорь стоит у окна, сунув руки в передние карманы джинсов, и слегка пристукивает ногой — в такт мотивчику, который слышал вчера в клубе. Оттого, что здесь так серо, тускло, а там, за стенами фабрики, так звонко, светло, радостно, ему кажется, что воскресный день этот вынут из его жизни, вырван, как листок из календаря, лучше уж его и не было бы вовсе.
Сейчас бы бродить, жмурясь от весеннего солнечного блеска, дышать прохладным, как льдинка, волглым ветром, трогать всякое встречное деревце, здороваясь с ним, а еще — усмехаться на вездесущих ребятишек, что пускают в ручьи самодельные кораблики, а то и просто спичечный коробок или щепку, а еще — любить всякую встречную девушку за то, что веснушки высыпали у нее на переносье, нежные, как цветочная пыльца, что глаза ее переполнены светом и ямочки играют на щеках… Нынче непонятное, небывалое творится с Игорем. Чуть не все девушки нравятся ему, даже и дурнушки, на которых его разборчивые дружки и смотреть бы не стали, — даже и в них Игорь угадывает каким-то особенным, непривычным чувством милое, притягательное, хорошее. И он останавливается с разбега, оборачивается и так смотрит вслед, будто само счастье его уходит бездумно вверх по улице, упруго перебирая голенастыми ногами в узких, облегающих сапожках. Недавно, например, он стоял у кинотеатра, ждал, когда начнется сеанс, и мимо прошли две девушки, и он посмотрел им вслед, и одна точно ощутила его взгляд, обернулась растерянно, удивленно, смущенно улыбаясь, краснея, и спросила ласково: «Ну, что ты?» — и, не дождавшись ответа, отвернулась, прошла несколько шагов, опять оглянулась, теперь уж вместе с подругой: «Ну, что ты?..» И еще раз оглянулась, уже на взгорочке, у магазина, и ему опять послышалось, хотя он никак не мог услышать на таком расстоянии: «Ну, что ты?..»
Игорь не столь наивен, чтобы рассказывать об этом своем состоянии кому-нибудь из приятелей. Он приглядывается к ним, ищет в них такое же, похожее — и не находит. Или они умело прячут это под напускным, грубоватым, насмешливым, или… такое творится только с ним, да вот с голубем еще.
«Почему не со всеми? — думает Игорь, хмурясь. — Хорошо это или плохо?..»
Он вроде бы подготовился, чтобы не томиться на дежурстве: взял завтрак — бутерброды с плавленым сыром и термос с чаем, захватил детектив потолще и непочатую пачку сигарет. И вот — три часа отдежурил, а завтрак съеден скорей от скуки, чем от желания есть, и чай выпит, от курева уже нехорошо во рту, а детектив он так и не раскрыл, хотя носит его под мышкой, — читать не тянет, голова-то совсем другим занята.