«Участок» Игоря — прядильный цех на третьем этаже фабричного корпуса, верней, часть его от одного лестничного пролета до другого. В обычные дни Игорь здесь обслуживает большой железный подъемник. Дело несложное, как раз для выпускника средней школы. В гулкой металлической кабине Игорь возит все, что придется: ящики с цевьем, готовую пряжу, запасные части к машинам. Иной раз прокатит приятелей своих, тем в охотку. Восемь часов вверх-вниз, вверх-вниз, от подвального этажа до самого верхнего, пятого по счету, который размещается в четырехугольной кирпичной башне и занят под склад запасных частей для прядильного оборудования. В минуты, когда работы нет, он сидит на стуле у открытых дверей подъемника, уткнувшись в книгу, или болтает с друзьями-погодками: электриком Славой и смазчиком Митей. Все трое не жалеют, что не решили еще, на кого им учиться, и пошли «додумывать» на фабрику; все трое с чувством некоторого превосходства, чуть свысока, как и положено уже работающим, приносящим пользу, говорят с теми из одноклассников, что учатся в техникумах и вузах и приезжают домой на каникулы. Как же, они студенты, то есть еще нахлебники, а мы дважды в месяц получку приносим, мы — рабочие…
В цехе безлюдно, если не считать ремонтировщиков, которые у противоположной, западной стены разобрали машину до станины и теперь потихоньку собирают, заменяя износившиеся детали или подтачивая их, налаживая. Там звякает металл, блекло-желтым светом исходят лампочки в цинковых абажурах, похожих на корытца, идет неспешно, нога за ногу, разговор о всяких житейских случаях.
«Может, в ремонтировщики податься? — думает Игорь. — Если что, в ткацкую, там интересней…»
Но это он думает не всерьез, а просто чтобы отвлечь себя. И на подъемнике ему неплохо. Старик, которого он сменил, лет десять пребывал в этой должности, с нее на пенсию ушел. Под мыслью о работе, как под тонкой кожицей, жарко пульсируют другие, тревожные, сильные. Игорь так себя чувствует, точно он стал вдруг нагим, беззащитным и теперь всему подвержен, всему открыт. Известное дело, что такое пойти на фабрику после школы. Здесь совсем иная жизнь — грубая, откровенная. То, о чем в школе не очень-то принято говорить, что больше подразумевается, чем принимается во внимание, на фабрике выступает во всей предметности своей. Шагнув через порог проходной, Игорь мгновенно перешел из круга сверстников, однокашников, почти во всем ему равных, в общество людей взрослых, бывалых, которые старше его и умом, и сердцем, и житейским опытом. Они с Игорем не церемонились, как школьные учителя, куда там…
Женщины и девушки на фабрике преобладали, и все, даже и сверстницы, обходились с Игорем насмешливо, снисходительно, нисколько перед ним не стеснялись. Говорили что думали, поступали как хотели. В цехах было жарковато, и работницы об одном заботились — чтобы не носить на себе лишних тряпок. После «глухих», целомудренных платьев и фартуков старшеклассниц тонкие ситцевые платья с глубокими вырезами, часто без рукавов, да еще и просвечивающие, когда прядильщица стояла возле окна, вгоняли Игоря в краску, так что через цех он ходил, потупляя глаза. «Как монашек», — сказала о нем рыженькая дерзкая съемщица.
Надо было обвыкнуть, поставить себя. Игорь у ребят, что раньше его пришли на фабрику, перенял манеру держаться нарочито взросло, многозначительно, делать вид, что все ему тут нипочем. Ему так это удалось, что напускное безразличие перенес он и в клуб на вечера танцев, в кино, в отношения с прежними одноклассниками. Очень устраивала его эта манера, удобно было прятать под ней настоящего себя — семнадцатилетнего, чувствительного, ранимого, мечтающего о какой-то особенной, верной дружбе, как у Герцена и Огарева, и красивой, на век, любви… Он и сам не заметил, когда защитная эта и такая вроде бы надежная корка начала трескаться и отваливаться с души, словно старая штукатурка… Может, еще в феврале, когда он шел на работу и слепнул от резкого блеска снега, испещренного синими тенями и золотыми бликами, от круто-синего, будто летом, солнечного неба и ветра, в котором мешались, попеременно перебарывая друг друга, тепло и стужа. Он шел, жмурился так, что ресницы склеивались, и беспричинная радость переполняла его. Петь хотелось и прыгать по острым, твердым от наста сугробам… Длилось это недолго, лишь до ворот фабрики, а там уходило, точно вода под землю, и, наконец, совсем терялось в однообразных заботах очередной смены. Домой он возвращался уже с другой радостью — тихой, сдержанной, усталой радостью хорошо выполненной работы.