Пусть жилось ему несколько скучновато, будто в замкнутом кругу, — работа, дом, друзья, танцы, книги, кино, — по крайней мере, было спокойно, надежно. И вот — словно опора ушла из-под ног. Ни покоя, ни надежности. Вроде бы и под его жизнью трещит и проламывается лед, прежде неколебимый, твердый, а нынче весь истонченный вешними водами, теплыми ветрами и все более неутомимым солнцем. Все зыблется, все, даже мелкое, мимолетное будоражит душу. Пребываешь в тревожном, счастливом ожидании нечаянной встречи, нечаянного чувства. Смутно, беспокойно, порой иссякает терпение — уж скорей бы! А что скорей — неведомо, одно предчувствие…
Вечером Игорь открывает форточку, гасит свет, ложится и слышит сквозь ровные, сонные вздохи матери и бормотание братишки робкий ребячий шепоток. И не верится, что это шепчет ручей на дороге за окном, проточивший в колее узкую глинистую ложбинку. Ночь студит его, кроет стеклянно-прозрачным ледком, а он, пусть тихонько, а льется, гонит под ледком расплющенные воздушные пузыри. Хорошо и мучительно от освежающего хмельного чувства, в котором все вместе: и радость, и боязнь, и жажда жить долго, интересно, ничего не сторонясь…
Вчера прошла мимо подъемника девушка или молоденькая женщина, поди разбери кто. Игорь выставлял из кабины большие металлические ящики из-под пряжи: взял два сразу и разворачивался в дверях подъемника, чтобы пройти с этими ящиками. А она мимо шла, обернулась на железный гул ящика, стукнувшегося о стенку кабины, и усмехнулась — мельком, будто искорка вспыхнула и погасла, при этом глаза ее прищурились, а припухлые уголки губ приподнялись. Только и всего. А Игорю почудилось колдовское что-то в ее усмешке, так всего и обдало горячей, расслабляющей волной.
Девушка скрылась в цехе, а он все стоял в дверях подъемника с ящиками в руках. Ну, с чего бы это? Ведь добрая сотня их проходила мимо всякий день — на смену, со смены, в столовку, — и ничего, ровным счетом. И она, эта прядилка или съемщица, наверняка сто раз мелькала перед ним, с тех пор как он на фабрике, и даже не запомнилась. А сейчас вот точно околдовала, и не то что запомнилась — так и оттиснулась в душе: усмешливые темно-красные губы, она была смуглокожа, и удлиненные от прищура, черные, блестящие, будто жуки-плавунцы, разлетистые глаза. Что значила ее усмешка? Может, ровно ничего, а может, и много, столь много, что и не понять. Вроде бы она мельком глянула и все, враз увидела в нем, и явное, и скрытое…
Пегая, как мартовский снег, голубка раздвигает крылья, машет ими с легким, глухим хлопком и перелетает на подоконник противоположного здания, в котором размещается центральная столовая. Сизый, неотступный кавалер ее, следом, но опускается на другом, соседнем подоконнике. Игорь, вздохнув, подходит к «ташкентке», которую сегодня ремонтируют. Ремонтировщиков нет, они, видно, устроили перерыв. Возле полуразобранной машины, на полу, лежат рядками мелкие части вытяжных приборов. Игорь опять вздыхает и идет мимо.
Часов в девять в цехе появляется чернявый молодой человек, в костюме, при галстуке, с жестким лицом, из тех, кто, наверно, и родятся с начальническими нотками в голосе и соответствующей внешностью.
— Ты дежурный? — спрашивает он, задержав прямой бесцеремонный взгляд на Игоре.
— Да.
— А кто дежурит в соседнем цехе?
— Не знаю, я…
— Безобразие, — бормочет чернявый себе под нос.
Игорь провожает его глазами до тех пор, пока он не скрывается за машинами. Он догадывается, что это старший дежурный сегодня, кто-то из инженерно-технических работников. Слава вчера говорил: если пройдет старший дежурный и увидит его, Игоря, то после этого можно и «смываться». Это все одно, что на собрании отметиться, объяснял Слава. Ты отметился, тебя видели. Тут главное, чтобы галочка была, а есть ты в зале или нет — дело десятое. Для них ты все равно присутствуешь…
Игорь понимает, что «отмечен» и самое время теперь спуститься на подъемнике на первый этаж, взять в гардеробе свое пальто и вязаную шапочку и с легким сердцем выбежать на грязный, мокрый, с черным обнажившимся асфальтом двор, где тоже отблескивают серебром ручьи, хлюпает на мостовой кашица из снега и талой, зеленоватой воды, а в тупике, под стенами корпусов, в тени, затаился зернистый, серый, как мокрый сахар, сугроб. А там проходная, кивок и улыбка скучающему охраннику вместо пропуска, и ты в городе, среди веселых, праздных, отдыхающих от работы людей.