— Когда? — Тень тревоги и смущения на широконьком, крепком, как яблоко, лице девушки.
— Да только что. Еще мне наказал: пригляни за этим цехом.
Девушка пожимает плечами, но голос ее звучит не совсем уверенно:
— Уж не знаю. Я все время тут… была…
Игорь садится на подоконник, и девушка чуть-чуть подвигается, хотя окно широкое и места достаточно, тут в перерыв почти вся бригада съемщиц сидит, сидит и чирикает, напоминая Игорю стайку воробьев на ветке акации или ласточек на проводах. Некоторое время он молчит, глядя куда-то вниз, недоверчивая усмешка комкает его губы.
— Слушай, — поворачивается он к девушке, — мне-то зачем темнишь? Ведь я не начальник, докладную писать не стану, объяснительной не потребую. Тебя же сапожки выдают. Грязь на них не обсохла, вон и крупинки льда не успели растаять…
Щека девушки, обращенная к Игорю, розовеет, словно кто-то в кумачовой рубахе сел рядом с ней. Она наклоняется, разглядывает озадаченно свои сапожки и поджимает ноги.
— Попалась, — вздыхает она и уголком глаза косится на Игоря. — Заметливый ты больно.
— Я не люблю, когда врут.
— Будто я люблю? Приходится.
— Вот и не надо. Так и скажи, что проспала, бывает.
— И совсем не проспала. Я, хочешь знать, еще в четыре утра поднялась.
Игорь отвечает недоверчивым взглядом. Выпуклая, пушистая, как персик, щека девушки опять розовеет.
— Че слово. Маме помогала. Потом побежала на дорогу первый автобус ловить, а его, первого, что-то не было, пришлось восьмичасового дожидаться…
Очень возможно, что теперь она не сочиняет, и подтверждение этому — сам ее облик: невысокая, круглая, плотненькая, смуглые и крупные крестьянские руки, деревенский, здоровый цвет лица.
— Так ты из деревни сюда бегаешь?
— Не, я вообще-то в общежитии. На выходные домой езжу.
Так вот почему не встречал он ее ни на танцах, ни в кино, иначе бы непременно запомнил. Игорь не думает о том, почему «непременно», но ему делается жалко, что эта девушка на выходные исчезает из города.
— А что за деревня?
— Сорвачиха.
Игорь напрягает память. Кажется, есть такая где-то в глухом углу района, далеко от междугородных дорог. Чего она там нашла столь уж интересное, что ни одного выходного и праздника не может провести вне этой самой Сорвачихи?
— Чай, скука там?
Девушка отвечает, не думая, задорно, с обворожительной улыбкой:
— Я что-то не заметила.
И скучно делается Игорю, скучно оттого, что эта девушка, свежая, искренняя, душевная, там, в богом забытой Сорвачихе не вздохнет даже о танцах, кино, кафе, о нем, наконец, — фабричном пареньке, у которого еще нет подруги и которому, если бы не эта Сорвачиха, она могла стать подружкой…
— Что уж там у вас особенного?
— Да ничего… Клуб есть маленький, мест на тридцать. Дом, семья…
— Семья?
— Ну, родные. Мама, сестренки, братишки…
— А отец?
— Он с нами не живет.
«И с нами не живет», — едва ли не радуется Игорь этому печальному совпадению. Ему чудится, и тут есть что-то сближающее их, и уже не первое, первое — фабрика, воскресное дежурство в смежных цехах. Игорь сбочку, так, чтобы это не было замечено девушкой, пытливо всматривается в нее. Миленькая. Лицо возле глаз широконькое, а потом сердечком сводится к подбородку, глаза продолговатые, шоколадные, нос короткий, вздернутый, и оттого, что он вздернут, верхняя треугольная губка как будто потянулась вслед за ним. Знакомое ощущение пронизывает Игоря, в нем все разом — и радость, и печаль беспричинная, светлая, и удивление этой деревенской еще девушке, хотя, рассуждая здраво, чему тут дивиться? Полно на фабрике таких девчат, глаза разбегаются, но все они далеко, а эта вдруг приблизилась и вот — сидит рядом, дышит, улыбается, говорит — живет одновременно и вместе с ним, и жизнь ее все понятней ему…
Сильный металлический шум взрывается в смежном цехе. Девушка поворачивает голову, потом обращается глазами к Игорю.
— Что это, а? — И губы ее на последнем звуке остаются приоткрытыми, ждущими.
— Машину запустили. Там ремонтировщики. Собрали ее и пробуют.
— А… — кивает она, и губы ее смыкаются.
Машина шумит, старается. В одиноком шуме ее легко различимы и жужжание веретен, и стук сцепляющихся зубьями шестеренок, и гул вертящегося полого барабана.
Игорь некоторое время пережидает шум, но машина все работает. А ему необходимо узнать, что же притягивает эту девушку в Сорвачиху, ведь не просто из привычки она там всякий выходной, так что ни попутный, проездом, концерт Хиля, ни ансамбль цыган из Владимира не могут выманить ее оттуда.