А та, о ком так хорошо думал Игорь, в это самое время входила в комнату, где жила с двумя другими девушками.
— Приветик, — сказала она с порога, вяло взмахнув рукой, и стала медленно, лениво расстегивать пуговицы пальто, разматывать с шеи длинный вязаный шарф и все это — пальто, шарф, шапочку — одно за другим бросать на свою койку. Оставшись в свитере и юбке, она села на постель, потом легла, закинув руки за голову и свесив ноги в зимних сапожках. Скуластое, сердечком, лицо ее, жарко-румяное то ли от прогулки пешком, то ли по иной причине, было сейчас капризным, пресыщенным, какая-то отравная, совсем не девичья искушенность проявилась в ее глазах под тяжелыми подкрашенными веками и толстыми от туши ресницами.
— Устала, — обронила она. — Ничего не хочу. Спать только.
— Где пропадала? — спросила одна из подруг, полная девушка, склонившаяся над вязаньем.
— Да так. Кое-где.
— Повеселилась?
— Угу… Один парень приезжал, артист филармонии. Записи у него — лучше не надо. Эх, и напрыгались мы все! Как смену у машин отбегали…
Равнодушно обводя глазами знакомые стены, примелькавшиеся картинки из киножурналов и увеличенные фотографии, она задержала взгляд на третьей девушке, чья кровать стояла под окном, и хихикнула вдруг, колыхнувшись вся.
— Ленк, а тебе нынче не икалось?
— С чего это?
— А с того. Я тебя вспоминала.
— С какой стати?
— А с такой. На дежурство проспала. Все думала, как бы вернуться, и тут подходит один, он на подъемнике работает, вроде в первой смене. Подходит и начинает кадрить, душевные разговоры разводить. — Она опять хихикнула и колыхнулась. — Ну, а я ему в тон, да все твое и выложила.
— Это как же?
— Ну, про Сорвачиху, мать больную, вообще — все… Знаешь, железно действовало. Он млел и таял, расчувствовался, ну, мальчишка совсем…
Она села на кровати и двумя ладонями сразу звонко шлепнула себя по круглым, гладким коленкам.
— Действует, это самое главное! Раз на него действует, значит, и на начальство.
Она задорно подмигнула Лене кукольным, подрисованным глазом.
— Ну, откуда ему, начальству, знать, кто я и что я? Нас у него сотни, попробуй запомни, кто из Сорвачихи, кто из Катунок или еще откуда… Если потребуют объяснительную за опоздание, уж я им напишу, уж я им нарисую. Прослезятся, вот как нарисую!..
Лена, час назад приехавшая из Сорвачихи на последнем автобусе, растерянно уставилась на Аню, словно первый раз видела. Это была широкая в кости, нескладная девушка с плоским конопатеньким лицом и зеленоватыми строгими глазами. Она долго, озадаченно смотрела на подругу, свесив вдоль тела длинные руки с красными и как будто напухшими кистями, потом разлепила сомкнутые заветренные губы и тяжело, медленно, с усилием сказала:
— А нехорошая ты, Анька. Артистка в жизни, вот ты кто.
И отвернулась. И стала разбирать свою постель.
Аня было задумалась, прикусив нижнюю губку, но тут же пренебрежительно отмахнулась.
— Ар-тист-ка в жиз-ни… Скажешь тоже. А чего плохого? Умненько придумано, разве нет? А ну тебя. Сама живешь лошадкой — ну и живи, на то твоя добрая воля, и другим не мешай жить. — Она тряхнула ухоженными, рассыпающимися по плечам волосами. — А мне нравится вот так: отработала — повеселилась, опять отработала свое — и опять повеселилась. А что еще-то, а?
Лена ничего не ответила. Она уже легла, вздохнула облегченно под одеялом и повернулась лицом к стене. Ответила другая, Валентина:
— Ты у нее биографию украла. В самом деле — нехорошо.
Аня фыркнула:
— Полно-ко. Еще воровкой обзови.
— А что? — стояла на своем Валентина. — И назову. Зачем себя за кого-то другого выдавать?
— А ну тебя! — с ноткой досады и раздражения отрезала Аня.
В комнате надолго сгустилось молчание.
«Родной-родной, такой родной…»
Свадьба была назначена на двадцать седьмое августа, и вот настал август, как будто последний в жизни Любы. Она не успевала отсчитывать дни — так они слетали друг за другом листками отрывного календаря — и раз в неделю спохватывалась: «Ой, уже десятое!.. Неужто пятнадцатое? Да ведь меньше двух недель осталось…»
Вроде бы сама планета вращалась быстрей, да и природа тоже поторапливалась. Красные головки татарника обратились в блескуче-серые кисти, кисти эти набухали, волокна щепотками лезли из их буро-зеленых, огрубевших обойм, расправлялись в крестики и с комариной легкостью плыли по ветру. На кипрее погасли последние цветы. Его долговязые высохшие стебли обросли тонкой курчавой стружкой и седым пухом. Ночи стали черны, глубоки, под утро туманы застилали речную пойму. И наконец, ровно пятнадцатого погода сломалась, будто перестоявшая былка, на осень. Синюшные облака замаячили по горизонту, потянуло от них бодрящим острым холодком.