Однажды, коротая долгий пустой вечер с хозяйкой, она простодушно спросила:
— А вы в любовь с первого взгляда верите?
Хозяйка сначала растерялась: «Чего?» — но тут же смекнула, какой ответ Любе по сердцу.
— А то как же? — сказала, пряча усмешку в мягких складках одрябших щек. — Само собой.
Люба так и просияла.
— И я, я тоже, еще как верю! Да у меня именно с первого взгляда было, честное слово! Я еще знать его не знала. Раз в общежитии выхожу из комнаты, а он идет по коридору из кухни, сковородку несет, наверно, картошку жарил, жареной картошкой пахло. Я еще и в лицо его не знаю, в спину гляжу, а он уж мне родной, такой родной, что и высказать нельзя.
Круглое лицо девушки порозовело, распылалось, серо-голубые глаза наполнились теплом, а в одном из них, в правом, у самого зрачка ярче стала золотистая искорка. Хозяйка не первый раз ее подмечала, дивилась — ни у кого такого не видела, ну, будто солнышко там, на радужке, отпечаталось.
«Сегодня двадцатое, — подумала она мельком. — Еще неделя — и уедет. Жалко, хорошая такая. Кого-то взамен пришлют?..» Подумала она и о своей дочери, холодной, скрытной, давно уж городской: «Ну, почему моя другая? Хоть раз бы вот так поговорила с матерью…»
Но сказала она иное, неожиданное и для себя:
— Чай, самой жареной картошки захотелось?
Люба по-своему беззащитно, с укором улыбнулась, а потом мягко, плавно взмахнула ладошкой.
— Ну, зачем вы так? И совсем не поэтому. Мы после познакомились, подружились, а скоро поссорились. — Она вздохнула с легкой, вспомнившейся печалью. — Я виновата. Я-то его выбрала, а он меня еще нет, верно? Он еще искал, на других заглядывался, а я этого не стерпела… Мы год, наверно, были врозь, а жили-то на одном этаже и на занятиях встречались. После, когда мы опять подружились, Саша мне говорит: «Ну, и упрямая ты. Ведь чуть не год — пройдешь, как не видишь, точно меня и нет вовсе». А я боялась на него взглянуть. Знала: взгляну и не вытерплю — так мне его жалко, такой он мне родной. Вот и не глядела…
Хозяйка опять подумала о дочери: у той даже и перед свадьбой не было к мужу такого вот душевного чувства, а после и тем паче. Казалось, сошлись они не любя, просто договорились однажды, что вместе им будет удобней, выгодней, чем порознь. Скуповаты они на сердце, и с чего бы это? От забот и суеты? Так и в деревне их нынче хватает. Или редко выпадают им случаи быть душевными, и забывают они о душе-то?..
Хозяйка, морщась и мигая, безуспешно совала нитку в иголку. Люба протянула загорелую руку.
— Дайте вдену.
Взяв иголку с ниткой, Люба подвинула к себе последний номер «Крестьянки», полистала и, оставив журнал развернутым на более светлых, без картинок, страницах, стала вдевать нитку в ушко. Нитка упиралась, горбилась. Люба посучила в пальцах ее кончик и поднесла к игольному ушку. На этот раз нитка легко вошла, Люба прихватила ее ноготками, продернула, потянула.
— Вот и готово.
Хозяйка склонилась над кофтой, расстеленной на коленях. Люба некоторое время молчала, потом, думая все о своем, встала из-за стола, прошла по комнате и задержалась у окна. Хозяйка невольно потянулась за ней взглядом. Невысокая, мягкая вся, какая-то особенно домашняя, уютная, с русой косой, полосатенькой оттого, что переплелись в ней выгоревшие, чуть не льняные, и более темные пряди. Будь жив сын, утонувший лет десять назад на Волге, женился бы теперь. А она душой приняла бы такую сноху. Не строптивая, покладистая, вместо дочки была бы…
За окошком зябко вздрагивали под ветром хмурые кусты сирени, в поредевшей, подсохшей листве их часто сквозил медный узкий закат. Над ним крышей стояла толстая густо-лиловая туча, блики заката подпалами желтели на мохрах у нее под животом. Было там, на улице, пусто и скучно. Люба повела подушечками пальцев по стеклу — остались прозрачные полоски, в которых ярче затлела алая полоса.
— В кино, что ли, сходить?
— Сходи.
— Фильм, говорят, про войну. А я не люблю про войну.