Вообще, он сам себя не узнавал и настороженно следил за собой, будто за волчком, который может и на одном месте вертеться, а может шмыгнуть под кровать и заколотиться там о тазы, ящики и старые чемоданы, — куда его поведет. Вот и Сережу порой вело, так вело, что он пугался, не понимая, что с ним. Какая-то горячая, слепая, неудержимая сила то и дело приливала, накатывала, переполняла его и бросала из стороны в сторону. Она была вроде потока, который захватил чуть не всю нижнюю часть города, а теперь почти что вернулся в свои берега и, хоть и клокотал, ярился, вскипал шипящей пеной, — весь уходил в трубу под мостовой. А в душе Сережи только еще набирал силу его двойник, прежде, может, такой же тихий, мирный, почти неощутимый. Сережа впервые его почувствовал, впервые пытался сладить с ним. Его кидало то в неловкие попытки делать людям хорошее, в любовь ко всем, кто жил вокруг — в «казармах», на Нижнем дворе, в городе, то, наоборот, в замкнутость, в затаенность, в глубокую сосредоточенность на самом себе. На уроках алгебры, геометрии он пытался понять глухие, невнятные, иссушающие мозг примеры, теоремы и задачи, хоть и знал наперед, что ничего они не значат в том сокровенном, чем живет он. Томительными весенними вечерами, когда небо над деревьями выцветало и в светлой пустоте его, будто комки ваты в подсиненной воде, вбирающие синьку в себя, стояли мелкие лиловые облака, а внизу, под березами, в тени, скопившейся с северной стороны дома, еще перекликались мальчишки и глухо топали по отмякшей, прикрытой прошлогодним тлелым листом земле, Сережу точил тонкий страх. «Что же это со мной, как дальше жить с этим?» — думал он, глядя на облака, которые постепенно темнели, и светлеющее, все более пустое небо, на черных дружных птиц, что стаей носились над крышами и все разом сыпались вдруг на березы, на ветки берез, сделавшиеся как будто гуще, с многочисленными, тонкими, пупырчатыми отростками.
На столе у окна, вместе с учебниками и тетрадками, ждал его детекторный приемник, купленный через «Союзпосылторг». Когда-то, еще совсем недавно, он был главной, каждодневной радостью Сережи, впрочем, порой и огорчением, досадой — больно уж ненадежен детектор. Тщательно, бережно настроенный накануне, он, случалось, на следующий день терял настройку, может, оттого, что мать, подметая, стукала ненароком щеткой о ножки стола. Причина — в латунном язычке, который потемнел от времени, ослаб и плохо «контачил» с кристаллом.
Сережа прежде часами сидел у приемника: слушал музыку, песни, радиопостановки, потрескивание надвигающихся на город летних гроз и шорохи зимних вьюг, слушал и смотрел в окно — на березы перед домом, на стадион и деревянные улицы Девьей горы за железнодорожной насыпью, на поезда — товарные, коричневые, и зеленые, пассажирские, что, замедляя ход, тянулись мимо к станции. Порой он ловил ближний радиомаяк, который часами передавал арии и дуэты из оперетт, эстрадные миниатюры, популярные песни в исполнении Шульженко, Утесова, Бунчикова и Нечаева. Завидев самолет над городом, Сережа представлял, как там, высоко в небе, пилот за штурвалом, тоже с наушниками на голове, слушает эти же песни, наверно, и подпевает вполголоса, почему бы и нет:
Сережа и теперь посиживал над приемником, особенно когда был дома один, но эти дальние и ближние голоса, пробивающиеся сквозь потрескивание и гул эфира, уже не увлекали его, разве что напоминали внезапно, щемяще о Римме, вот хотя бы эта песня про агронома с косами, как у нее, с такими же, как у нее, глазами, таким же не цветом, у Риммы они шоколадные, а мягким, чистым и влажным сиянием, теплой глубиной. А музыка, прежде просто хорошая, теперь переворачивала ему душу, звала куда-то… да чего там, он знал куда: на тот конец города, в Рабочий поселок, где в одном из странных кирпичных домов, в комнате с косой стеной жила эта девушка. Однажды, возвращаясь из школы, — стояли лиловые весенние сумерки — он забылся и почти уж дошел до нее, но очнулся на зеленой сырой луговине, перед строем финских домов, что нездешние рисовались на стеклянно-тонком небе своими корытообразными черепичными крышами и напоминали какой-то полузабытый трофейный фильм про средневековый город… Он встал как вкопанный. Можно дойти до конца, сотня шагов до нее, но — как он войдет, что скажет, как встретит ее взгляд? Оказывается, все это — войти, сказать первое слово, встретиться с ее глазами — неимоверно трудно. Да и поздно уже… Он жадно ухватился за это «да и поздно» и, чтобы не успеть передумать, припустил бегом назад, через луговину, пружинящую и чавкающую под ногами, как губка, пропитанная водой.