— Не переживай ты так. Мы везде будем вместе.
Она что специально? Парня без ножа режет. Даже мне жалко на него смотреть.
— А как же твоя мама. Она отпустила тебя?
— Я сказала, что пойду к бабушке на дальний хутор. Проверю, как она там.
— Нельзя обманывать родителей. Я…я…я буду должен ей всё рассказать. Что бы она не волновалась за тебя.
— Людвиг! Не смей или мы поссоримся. Я вернусь сегодня вечером. Со мной ничего не случится.
Поезд подал гудок скорого отправления. Я не мешал этим двоим общаться. Ведь судя по всему они уже давно знакомы и ляпнуть что-нибудь не то очень просто. Но пора сворачивать их беседу, а то так поезд отправится без нас.
— Лизи, поезд уже отходит.
— Точно. Пошли, а ты Людвиг ничего не говори моей маме.
— Подожди! — Парень преградил путь, встав напротив дверей. — Сегодня на озере Длинный обещал одну штуку показать. Сказал, что мы все рты откроем. Нужно идти сегодня, ведь сейчас осень. Завтра может уже резко похолодать, а за зиму он всё забудет. Так что нужно сегодня идти, а город он ведь никуда не денется. Вон сколько лет стоял и ничего. Пошли лучше на озеро…ааа?
— Передай Длинному, что надеюсь в этот раз он ногу себе не сломает. — Лизи обошла парня входя в вагон.
Да уж, не знал, что вокзал может так поразить. Лизи открыв рот с неподдельным интересом рассматривала высокий расписной потолок. Опустить глаза вниз её заставил монумент у входа — многотонная мраморная глыба.
Лет десять назад тут разгружали состав с горным мрамором для обработки и возведения одного из муниципалитетов, но тросы не выдержали, и глыба рухнула с десяти метров, пробив пол на половину своей высоты. Почти сразу начальник вокзала решил её не убирать, а наоборот, оградил и нанял скульптора, чтобы тот на ней выбил: — «Важно не то место, которое мы занимаем, а то направление, в котором мы движемся».
Двадцать минут потребовалось чтобы уйти с вокзала. По сути мне в городе требовалось забрать только заказанные мной вещи и купить пищевые концентраты. Но раз уж представилась возможность…
Лизи то и дело морщилась, периодически прикрывая нос. Я её прекрасно понимаю. Дым от сжигаемого угля, вонь тел бездомных, облюбовавших вокзал, запах прогорклого масла от дешёвых закусочных создавали ещё ту атмосферу, но ей похоже всё это не сильно мешало.
На выходе из здания вокзала девушку с ног чуть не сшиб хтоник-носильщик. Уперев руку ему в лоб, я с силой оттолкнул рухлядь. Тот пошатнулся, помычав пошёл дальше, огибая нас.
— Ты как?
— Жуть! Что с ним?! — Лизи побледнев смотрела на удаляющегося хтоника.
— Ничего особенного, просто мертвец. Ты что о хтониках никогда не слышала?
— Ну не то чтобы… Мама мне рассказывала, что они существуют, но без подробностей. Она всегда говорила, что кощунственно не давать людям покоя даже после смерти. Будто они и так не настрадались.
— Мораль никогда не будет существовать с выгодой. Пошли. В самом городе их намного меньше.
Лизи неподдельно восхищалась абсолютно всем: высотой зданий и их лепниной, шириной проспектов и паракарами на них, памятниками и людьми, которым они посвящены. Её интерес ко всему вокруг невольно и меня заставил по-новому взглянуть на сто раз виденное.
В театре она ловила каждую реплику актёров, сопереживая каждому событию так, как будто она сама их проживала. По началу думал, что двухчасовая пьеса «Медея» утомит её. Всё же это серьёзное произведение, написанное далеко не самым однозначным автором. Однако она была в восторге.
— Это! Это, было, так здорово!
— Удивлён, что тебе так понравилось. Всё же драма как не как. Пусть и с сатирическим подтекстом.
— Не буду врать. Я много чего не поняла, но мне всё равно понравилось.
— Рад за тебя. Как насчёт поесть?
— Здесь? В городе!
— Да. Я знаю одно место. Оно недалеко от набережной.
Не спеша прогуливаясь, я не особо вникая слушал Лизи. Эх, когда я последний раз вот так гулял с девушкой. Собственно говоря, никогда. У меня и девушки то никогда не было. Только случайные знакомства, которые заканчивались сразу как каждый получал своё. Она деньги, я разрядку. А это… Это что-то другое. Что-то нормальное, что бывает у обычных людей, не влачащих жалкое существование. Пускай только и на один день.
— Марк. Смотри, что там?
Погрузившись в свои мысли, машинально сделал вперёд ещё пару шагов, не успев предупредить Лизи… Она увидела то, что не следовало видеть. По крайне мере в сегодняшний день.
Гильотина отрубила голову лежащему на столе мужчине со сложенными на груди руками. Тело накрыли саваном, а голову убрали в чёрный ящик. Стоящие вокруг немногочисленные родственники заплакали, а священник, одетый как обычный рабочий, развёл руки затягивая молитву. Стоящая неподалёку пара работяг с носилками откровенно зевали, желая, чтобы всё поскорее закончилась, и они могли пойти пропустить по кружечки горячительного. А после… Кто знает. Может завтра один из них будет лежать на этом столе.
Зажав рот руками, Лизи ошарашенно отошла назад. Я придержал её за плечи, разворачивая к себе.
— Будет тебе. Ничего страшного не произошло.
— Ч-ч-что, э-э-это. За, за что? — Её голос сильно дрожал.
— Это своеобразный обряд погребения. Если у близких людей нет денег на кремацию или на нормальные похороны. Тело забирает государство. И делает из него хтоника. Такого, как ты видела сегодня на вокзале.
— А зачем голову то рубить? — Она подняла влажные глаза на меня.
— Аугминтические модули вживляются в голову, оттуда подают электрический сигнал в позвоночник, от него к нервным окончаниям, а от них к мышцам. Голову можно пришить, но толку от этого не будет. Перерубленный позвоночник не проведёт сигнал. Сама процедура на самом деле очень аккуратная по сравнению с тем что было раньше.
— А почему они проводят её здесь? На глазах у всех.
— Две причины. Одна сзади тебя. — Девушка обернулась, смотря на раскинувшийся собор. — А вторая в пятистах метрах в низ по течению. Там крематорий. Если у людей нет денег, то из их родственника делают хтоника. Вот только умерший лишается всех прав и становиться собственностью своей семьи до передачи в специальные службы. А значит с его телом можно делать что угодно если это не вредит окружающим. Такая процедура является законной. Так как государству нет проку от обезглавленного тела, ничего не остаётся кроме того, как кремировать останки да бы они не были погребены в неположенном месте или вовсе не оказались брошены на улице.
— И часто тут проводят такие обряды? — Спросила успокоившаяся Лизи, вернув себе любопытство.
— Семь дней в неделю двадцать четыре часа в сутки круглый год. Поток умерших, как и бедняков никогда не иссякает, поэтому подобные обряды проводятся по всему городу постоянно, но только у церквей или соборов. В иных местах это уже считается нарушением общественного порядка.
— Ты так много знаешь. — Без доли иронии произнесла Лизи.
— Без знаний законов в любом городе делать нечего. Это касается и неписанных законов тоже.
— Неписанных?
— Да. Тех, за которыми следят сами люди, регулируя свой быт.
— Я не понимаю.
— Например. Хочешь крепкую семью — не стоит попусту бить жену. Государственным законом это не запрещено. Но вот по неписанному так не стоит поступать. Или. Следует вести себя вежливо с незнакомцев в независимости от того как он выглядит, ведь ты можешь оскорбить человека, которому он дорог. Понимаешь, о чем я?
— Кажется да. Это как у нас в деревне. Многие участки не разделены забором, но каждый чётко знает, где его земля, а где чужая. Тот, кто зайдёт на чужую землю или возьмёт не со своего участка что-нибудь будет бит хозяином земли, а остальные жители деревни его в этом поддержат.
— Ты на удивление верно передала суть. Так и есть. Кстати, мы уже пришли. — Я указал на двухэтажное белое здание с колонными у входа.
— Мы шли сюда?! — Девушка удивлённо смотрела на меня. — Но тут же наверняка очень дорого. Это настоящий ресторан.