— Что-то в этом есть. Старики говорят, что в старые времена, когда на небе появлялись такие странные знаки, потом сразу или война случалась, или мор, чума по всему миру прокатывалась.
— А я вам, мужики, говорю, что бабка права, наверняка знак какой-то, только мы его прочесть не умеем.
— Не говори глупостей! Кто нам будет знаки подавать?
— Сейчас скажу. На востоке началось?
— Ну, на востоке.
— А раз на востоке, значит японцы нам знаки подают, больше некому. Вот так!
— А пошел бы ты со своими японцами.
— А я вам говорю, что японцы! Письмо у них другое, вот мы и не понимаем. Видишь, какие зигзаги на небе выписывают?
— Ты смеешься, а бабка говорит, что она Богоматерь ясно видела. Владычицу небесную Польши в короне…
— Бабка Шайна всегда что-нибудь увидит, но чтоб еще этот… японцами мозги морочил…
6
Лед на Бирюсе тронулся ночью. Жителей бараков разбудил глухой гул, похожий на далекие пушечные выстрелы. А любопытным, сорвавшимся с нар и выбежавшим на улицу гул от реки показался похожим на грохот тяжело груженного состава. Слышны были треск, скрежет, как будто вдали ломались могучие старые деревья или со скал осыпалась лавина камней.
— Люди! Бирюса пошла!
— Лед тронулся!
Много времени утекло, прежде чем с Бирюсы сошел весь лед, опала большая вода и река вернулась в свое прежнее русло. Вода в реке все еще была высокой, мутной, полной плавающих камышей и сосновой коры. А в старице, куда добралось весеннее половодье, еще долго торчали из под ила вырванные с корнем деревья, песчаные наносы чередовались с высыхающими озерцами, оставшимися от разлива, в которых билась оставленная здесь течением рыба, плавала густая взвесь жабьей икры.
Ребетня ватагой отправлялась на ловлю рыбы, на сбор щавеля на лужайках. Однажды они наткнулись на небольшое, поросшее молодым камышом озерко. На гладкой водной поверхности, над которой носились тучи комаров и мошек, то и дело появлялась рыбья голова. Рыбы ловили насекомых или жадно хватали ртом воздух. Озерко оказалось мелким и илистым, оно буквально кишело золотисто-коричневыми карасями! Радости от удачной ловли было много, пользы меньше — бедные карасики были такими тощими, что от них осталась только золотистая чешуя и кости. Костлявые караси помимо всего прочего воняли болотом, но подсоленные, запеченные на углях были проглочены мгновенно вместе с косточками. И с большим аппетитом…
Когда Долина возвращался с работы, сыновья уже ждали его в бараке.
— Ну, как там сегодня?
— Нормально, папа, — отвечал Сташек, а маленький Тадек усердно ему поддакивал.
— Ну, может, поедим? Есть там что, Сташек?
По этому сигналу Сташек доставал сверток с дневной порцией хлеба и подавал отцу. С тех пор, как умерла мама, отец всегда делил хлеб на равные порции, какую себе, такую и сыновьям.
Отец делил хлеб, а Сташек бежал к печке за котелком супа, который сам приготовил. И в этих «супах» попадалось все, что мальчишке удалось раздобыть за день. Хорошо, если удавалось засыпать в котелок горсть крупы или макарон. А если этого не было, там чаще всего булькала рыба с болотными луковицами, грибы, молодая крапива, лебеда или щавель. Такую горячую подсоленную бурду можно было есть, а с накрошенным в нее хлебом и вовсе была ого-го какая вкуснятина! А уж если попадался кусочек мяса, это было настоящее угощение. Сташек приносил закопченный дымящийся котелок и ставил перед отцом. Тот зачерпывал первую ложку, дул, отхлебывал и одобрительно кивал головой.
— Вкусно! Ну, парни, за работу!
Два раза повторять не приходилось. Съедали все подчистую, а Тадек долго еще выскребывал пустой котелок и досуха вылизывал свою ложку.
— Слушай, Сташек, я на сплав ухожу, на следующей неделе плоты будут готовы. Не хотят меня освобождать от этой работы. Так что придется вам тут какое-то время самим без меня управляться.
О плотах и их сплаве по Бирюсе в бараках говорили еще зимой. А весной, как только сошел лед, начали к нему готовиться. В паре километров от бараков небольшой приток Бирюсы образовал естественный затон, с трех сторон окруженный высокими скалистыми берегами. На этих скалистых террасах всю зиму складывали очищенные от коры, готовые к сплаву корабельные сосны. Стволы, сложенные в огромные пирамиды, ждали, когда их сбросят в воду и свяжут в плоты.
Приходило время, и бревна летели в реку с крутого берега. Вода бурлила, бревна вставали на попа, ныряли в глубину, чтобы через секунду всплыть на поверхность. Плохо, если в воду разом сорвалось больше десятка бревен. Так тоже случалось. Тогда в воде возникал настоящий завал упавших друг на друга стволов, с которым люди долго не могли справиться. Тут и до беды недалеко. Плавающие по заливу бревна ловили баграми, сортировали, подгоняли друг к другу и связывали крепкими жгутами из распаренных, скрученных, как веревки, молодых березок. Плот нужно было еще вывести на Бирюсу, чтобы его подхватило главное течение и понесло к цели. Делалось все вручную, люди, как бурлаки, тянули буксирные канаты. Портом назначения плотов был далекий Енисейск, где строительный лес грузили на океанские суда.