— А долго они плывут? — интересовались поляки.
— По разному, — философски отвечали местные. — Как пойдет. Если не сядем на мель, не разобьемся на Черном камне, через месяц — полтора должны будем вернуться домой.
— Туда — понятно, плывем по течению. А как обратно?
— А это уж как Бог даст: с оказией или пешком, браток, пешком по тайге-матушке.
Отправляющимся на сплав плотогонам выдавали провиант на целый месяц.
— Месяц, полтора — слишком долго для нас, — пробовали бунтовать поляки. — А вдруг повестка придет в армию, на фронт?
— Нечего заранее беспокоиться. Можете не сомневаться, за то время, что вы будете на сплаве, война наверняка не закончится. Успеете еще повоевать, успеете…
Плот Долины отплывал утром. День обещал быть погожим, солнечным. Сташек с Тадеком попрощались с отцом еще в бараке и теперь сидели на высоком берегу Бирюсы и с грустью смотрели, как уплывает отцовский плот. Впервые они оставались одни так надолго. Сташек в первый же день никак не мог найти себе занятие. С отъездом отца все его обязанности свелись к заботам о младшем брате. Даже ежедневный суп не приходилось готовить. Они вернулись в барак, и поскольку отец оставил им часть своего дорожного провианта, принялись за еду. И хоть Сташек сам себя призывал к порядку, соблазн и голод были так сильны, что через пару дней от отцовских запасов не осталось и следа. Хочешь — не хочешь, пришлось Сташеку вернуться к ежедневной добыче еды и готовке своих знаменитых супчиков. Два раза в неделю он выбирался в Каен за хлебом…
Тадек ни на шаг не отходил от старшего брата. И как-то раз уговорил брата взять его с собой в Каен.
— Знаешь, как это далеко? По кочкам прыгать придется, комары тебя покусают. Ты не сможешь. — Малыш расплакался. — Ну, ладно, ладно, пойдем. Только попробуй потом ныть…
В деревне малыш был впервые и вел себя, как дикарь — всего и всех боялся. А тут еще в магазине тетя Вера и другие женщины громко и жалостливо плакали. Оказалось, что вчера тетя Вера получила «похоронку», официальное сообщение о том, что ее муж, отец ее троих детей «погиб на фронте смертью храбрых». Вера, опухшая от плача, рвала на себе волосы и громко причитала:
— Ой, Ванюша, Ванюша, что же ты нас не пожалел, что же ты нас осиротил?!
Детишки из бараков тихонько стояли в уголке. Вера прервала свои причитания, шмыгнула носом и утерла слезы подолом халата.
— Дайте карточки, выдам вам, что положено, — и как бы оправдываясь перед бабами показала на детей, — каждый день, зима — лето, за этой крошкой хлеба приходят. Надо их обслужить, чтоб до вечера успели вернуться. Чем они бедные виноваты, что у меня такая беда случилась.
Не успели дети закрыть за собой дверь, как громкие причитания и плач возобновились.
— Как хорошо, — сказала Здиська, — что мой и твой папа не на фронте. На войне этой люди только и знают, что убивают и убивают друг друга.
— Глупая ты! Для того и есть фронт, чтобы люди убивали друг друга. Они же с врагом воюют. А наши не на фронте, потому что еще не нашли польскую армию. Я бы тоже на войну пошел…
— Сам ты глупый, раз на войну идти хочешь!
Они присели передохнуть недалеко от паромной переправы на Бирюсе. Покусывали хлебную корочку и смотрели, как паром подходит к причалу.
— О! — удивилась Здиська. — Смотри, баба паромом правит!
— Я знаю. Стеша ее зовут. А она нас с Эдеком один раз перевезла на этом пароме. Она добрая… Ее мужа тоже на войне убили.
— Ни за какие сокровища я бы не хотела, чтоб моего папу на эту войну взяли.
— А я бы хотел, чтоб мой пошел.
— Дурной ты и все.
— Дурной? Ты что, не слышала, что люди в бараках говорят? Или, может, ты в Польшу не хочешь вернуться?
— Кто ж не хочет? А что они говорят?
— Так знай, что пока наши польскую армию не найдут и не пойдут на фронт, мы из этой Сибири никогда в Польшу не вернемся…
Здиська, сорванец в юбке, голубоглазая, с золотыми, как спелый колос пшеницы, волосами. С такой только коней красть! Сташек ее любил, хоть именно с ней чаще всего спорил и задирался. Теперь, когда отец ушел на сплав, Здиська добровольно взялась ему помогать в заботах о брате. Помогала и ее мама, заботливая и добрая пани Юлия Земняк.