Броня действительно шла как-то с ребятами в Каен и всю дорогу пересказывала им «Огнем и мечом». Из всей «Трилогии» в бараке был только «Потоп». Она обещала при случае пересказать им и «Пана Володыевского», а может, и «Крестоносцев». Но такой случай пока не представился. Сташек по-своему даже любил Броню, но это еще не повод, думал он сердито, чтобы так его позорить, обращаться, как с маленьким, по головке гладить. И в голову ему в тот момент не пришло, что скоро он именно из-за этой самой Брони до крови будет драться с Казиком Грубой.
А дело было так. Шли они с мальчишками на рыбалку, встретили Броню, возвращающуюся с реки с охапкой выстиранного белья.
— День добрый! — вежливо поздоровался Сташек, которого еще мама научила, что с каждым знакомым нужно здороваться.
— День добрый, день добрый, Сташек! — ответила, улыбаясь, Броня и пошла своей дорогой.
— Хи, хи, хи, какой вежливый мальчик! «День добрый, пани!» — передразнил его Казик. — Но ты прав, подлизывайся заранее, пригодится.
— Ты чего?
— Не прикидывайся глупым, вроде ты не знаешь.
— А что я такого должен знать?
— Дурака корчишь? А то, что эта Броня скоро твоей мачехой будет. Вот что!
— Как это, моей мачехой? Что ты плетешь?
— Я плету? Да весь барак знает об этом, Броня с твоим стариком давно шашни крутит, еще со сплава…
Не договорил. Сташек бросился на него с кулаками, и только шедший с ними Эдек с трудом растащил дерущихся.
7
Корчинский умирал. Он уходил из этого мира в полном сознании, в неизбывной тоске. Именно в тоске. Все, что ему дано было вытерпеть физически, он уже в этом мире, наверное, пережил. Теперь он неподвижно лежал с закрытыми глазами на нарах в бараке, худой, как скелет, и такой слабый, что не мог поднять руки, чтобы утереть со лба заливающий его пот, или отогнать назойливую муху. Ничего не болело. Не хотелось есть. Изредка хотелось пить, и он с трудом облизывал засохшие синеющие губы. Тогда ухаживающая за ним мать вливала ему ложечку малинового отвара и отирала влажные виски. Уже неделю пребывал Корчинский в этом горячечном состоянии, мало чем отличающемся от небытия, хотя мозг его продолжал исправно работать. Да вот только не было сил высечь в себе даже слабую искорку воли. А когда человек теряет волю, ничто и никто ему уже поможет. И это Корчинский знал по собственному опыту каторжанина. А вот теперь и сам сдался и понял, что близится конец. Его мучили лагерные воспоминания. Мучили угрызения совести за то, что это он стал причиной несчастий, которые свалились на совсем юную Циню Бялер и такого же молодого Владека Лютковского. Зачем он тогда в Калючем уговорил их учить детей?! Лютковский погиб в ГУЛАГе в страшных мучениях. А что сталось с Циней Бялер? Этого умирающий Корчинский не знал…
Корчинского с Лютковским после заочного приговора НКВД на 20 лет лагерей отправили в начале апреля 1940 года из Канска в тайшетский ГУЛАГ. Выдержать здесь четверть века?! Тайшетские лагеря пользовались дурной славой. Они наслышались об этом в канской тюрьме, выполнявшей пересылочную функцию. Именно в Канске брали начало многочисленные каторжные тракты, расходились по всему Красноярскому краю, в Иркутск, Тайшет, в северный край эвенков и якутов, на Таймыр и Колыму. «Колыма, Колыма, веселая планета, двенадцать месяцев зима, остальное лето»… Их было в камере несколько десятков. Мешанина человеческих типов, национальностей со всего Советского Союза, политических заключенных и обычных бандитов, нередко многократных рецидивистов. Царят, правят в камере «блатные», которые по первому знаку своего «пахана», непререкаемого лидера, готовы на все. Люди, впервые отбывающие наказание, причем неизвестно за что, политические, чувствовали себя среди них, как овца в волчьей стае. Таких зовут «фраерами». А «люди» здесь они — рецидивисты, «блатные». Это именно они с тихого согласия администрации устанавливают в тюрьмах и лагерях волчьи законы.
Корчинский и Лютковский, которых взяли прямо в тайге, не имели с собой ничего ценного. И все равно, шерстяной шарф Лютковского стал добычей блатных, как только новеньких втолкнули в камеру.
Еще в Канске узнал Корчинский, что такое эти тайшетские ГУЛАГи. Заключенные были заняты в основном на производстве деревянных шпал для железной дороги. Там же эти шпалы пропитывали. В общих словах это сводилось к тому, что сходящие с пилорамы шпалы для усиления их прочности, стойкости против влаги и гниения пропитывали специальной смесью креозота, дегтя и керосина. При длительном контакте это была смертоносная смесь даже для здоровых людей, а что говорить об изголодавшихся заключенных, работающих без какой-либо профилактической защиты. Ядовитые испарения поражали дыхательные пути, оседали в легких, в глазах, окрашивали кожу и пропитывали не только одежду, но все человеческое тело, как губку, невыносимым неистребимым смрадом. Из Канска их этапировали. Куда? Этого заключенному никогда не сообщали. Но когда они вышли из вагона, по специфическому запаху поняли, что они в Тайшете.