— Слушаю вас.
Голосом и всем своим надменным видом она давала понять, что говорить следует кратко, потому что у нее нет времени.
Смущенный Мантерыс заикался:
— Да мы, проше пани, мы это… мы хотели бы повидаться с паном представителем…
— С паном делегатом правительства! — высокомерно поправила его блондинка. — К сожалению, пан делегат очень занят. Какой у вас вопрос?
— Мы издалека приехали, из тайги. Искали нашу армию. Хотели в посольство… А когда узнали про наше представительство в Тулуне…
— Делегатуру правительства РП!
— …делегатуру правительства РП, сюда и поехали…
— А конкретнее? Что вы от нас хотите? Конкретно, потому что мы здесь…
Долина не на шутку разозлился. Оттолкнул Мантерыса, остановился напротив блондинки, от которой шел крепкий запах духов, и рявкнул не терпящим возражений голосом:
— Или вы впустите нас к делегату, или мы сами войдем в ту комнату. Мы столько километров прошли в голоде и холоде, а вы нас под дверью держите?!
— Проше пана, вы воображаете, что вы одни тут такие?
— Ничего я не воображаю, отойдите!
Блондинка отскочила в сторону. Долина открыл дверь в соседнюю комнату. Там, видно, уже услышали громкие голоса за дверью; когда вся толпа ввалилась в комнату, делегат уже стоял за столом, а вторая дама, молодая симпатичная шатенка лихорадочно собирала посуду со стола. Блондинка стала возмущенно объяснять ситуацию:
— Этот пан, — указала она на Долину, — поднял скандал. Извините, пан консул, неслыханно, чтобы так…
— Хорошо, хорошо, пани Стеня. А вас прошу успокоиться. Чем могу вам помочь, слушаю вас внимательно.
За спиной консула висели орел и портрет генерала Сикорского.
— Пан консул!
— Я не консул. Я являюсь здесь делегатом нашего правительства. Это так, для порядка. Извините, слушаю вас.
— Моя фамилия Долина. Мы приехали из далекой тайги. Когда мы увидели наш флаг… Чего мы хотим? А чего мы можем хотеть от представителя Польши? Вы сами все знаете. Мы, наверное, не первые… Совета, помощи. Хоть каплю надежды.
Делегат попросил их сесть. Это был моложавый обходительный мужчина среднего возраста. Он внимательно слушал их, не прерывал. Говорили все сразу. Когда они закончили, он обратил внимание на Броду. Не без любопытства разглядывал его солдатскую книжку. А потом долго и запутанно пытался объяснить положение:
— Для нас, поляков, сейчас создалась не самая лучшая ситуация. Отношение к Польше и полякам ухудшилось. Наша армия под руководством генерала Андерса передислоцировалась в Иран в силу стратегической и политической необходимости. За Польшу можно сражаться везде. Мы должны верить нашему правительству. Впрочем, о нашей армии пан Брода знает больше меня, он там был. Сочувствую вам, что так неудачно все сложилось. Я даже не знаю, долго ли еще просуществует наше представительство в Тулуне. Хозяевам все это не очень нравится. Вы меня, конечно, понимаете? Контактов с нашим посольством в Куйбышеве почти никаких… Материальной помощи мы уже давно не получаем, остатками со склада пробавляемся, вы ведь понимаете, что вы тут не первые… Пани Стеня, загляните в кладовку, может, там что-то еще найдется для наших гостей… Вы просите совета? Боюсь, мои советы мало чем вам помогут. У меня здесь нет никаких прав. Особенно в последнее время. Местные власти меня избегают, чтоб не сказать больше. Мне действительно жаль…
Делегат встал из-за стола. Они поняли, что разговор окончен. Гонорка не выдержала:
— Так что же нам теперь делать? Там, на тулунском вокзале ждут наши семьи, голодные дети валяются на полу!
Делегат беспомощно развел руками.
— Мне очень жаль… Наверное, вам нужно обратиться в местный совет, в местное управление труда. Это недалеко, пани Стеня объяснит, как пройти. Насколько мне известно, в Тулуне работы хватает. А если нет, нужно будет поискать работу в окрестных совхозах и леспромхозах. Мне действительно очень жаль, но вам придется самим позаботиться о себе…
— Пройдите сюда, пожалуйста, — крикнула из другой комнаты, выручая делегата, безотказная пани Стеня.
Она держала в руках картонную коробку и вручала каждому какую-то баночку. Они протягивали руку, как за милостыней. Ошеломленные тем, что услышали в представительстве, они даже не заметили, как снова очутились на улице. И только истерический хохот вернул их к действительности. Это хромой солдат Брода неестественно громко то ли смеялся, то ли плакал, предварительно жахнув изо всех сил о деревянный тротуар банкой американского кофе.