Мантерыс, Мантерыс, Мантерыс, это имя было у всех на устах. И Домбровский. Лапоту и Штерна люди из Червонного Яра не знали.
— Ну и сукин же сын, этот Домбровский! Кто бы от него такой подлости ожидал?
— Кто? А ты вспомни, в чем его еще в Калючем Сташек Мантерыс подозревал!
— Думаешь, стукач?
— Не думаю, после того, что он сделал, просто уверен…
Когда ошалевший от страха, мчащийся галопом конь свалился в прорубь, и тяжелые сани с обледеневшей бочкой в одну секунду утащили его под лед, бабы оцепенели от ужаса. Они помнили, что уже два дня на этом коне приезжал мальчишка-поляк.
— Бабы, во имя Отца и Сына, мне кажется, я видела, как он мелькнул вместе с бочкой подо льдом!
— Вот война проклятая, детей на такую работу загонять!
— Перестаньте причитать, лучше посмотрим везде. Я мальчишку не видела. На таком скаку мог из саней выпасть.
Бабы разбежались в поисках маленького возницы.
Тадеку повезло. Он стоял на полозьях на задке саней. Когда Вороной понес, и бочка на крутом повороте резко вильнула, малыша отбросило далеко в сторону, в глубокий сугроб. Пока он из него выбирался, успел увидеть, как конь вместе с санями исчезает в проруби. Брата не видел. Беспомощно оглядывался вокруг, всхлипывал и в ужасе бежал в сторону проруби.
— Сташек! Сташек!
По дороге наткнулся на брата. Сташек лежал в обледеневшей колее, весь в крови, без сознания. Малыш заревел в голос. Темнело. Этот плач услышала одна из баб, за ней следом прибежали остальные. Сташека в бессознательном состоянии немедленно отвезли в городскую больницу.
Долину выпустили из ареста только поздно вечером. Шайны пошли прямо в дом, а Долина, чтобы потом не выходить на холод, решил заглянуть в конюшню и привести Вороного в порядок. Беспокоило его, как Сташек справился с конем и доставкой воды. «Холера, напрасно я согласился. Черт меня попутал». Дурное предчувствие кольнуло еще острее, когда во дворе он не обнаружил саней с бочкой. Долина рванул примерзшую дверь конюшни. Пусто. Вороного тоже нет! Долина замер: ночь на дворе, что с ними случилось? Влетел в дом. В комнате темно, холодно. Детей нет. Он побежал к Шайнам. Бабушка Шайна тоже ничего не знала.
— Я часа два назад пришла, как только меня эти антихристы выпустили. Детей не было. Я думала, они у учителя, но там тоже нет. А я еще утром с ними разговаривала.
— Ни коня, ни саней нет. Может, возит воду? — бился в догадках Долина.
— Э, где там! Воду он возил вчера, даже хвалился, что где-то кусок хлеба ему дали, а сегодня с утра сидел дома. И что этому мальчишке в голову стрельнуло!
Долина побежал по темному городу по проторенной дороге к реке. Далеко бежать не пришлось. Возле кино, где улица сворачивала к реке, наткнулся на Целину Бялер, ведущую за руку маленького Тадека.
После встречи земляков из Червонного Яра Циня Бялер воспряла духом. Она почувствовала себя почти счастливой. Да как же иначе?! Знакомые с детства лица соседей из родной деревни, общие темы для разговоров, когда достаточно одного слова, жеста, взгляда, и ты все понимаешь и понимают тебя. И можно вместе и посмеяться, и поплакать. И родной Червонный Яр, и Польша как будто снова стали к ней ближе. Единственной тенью на этой встрече оставалось отсутствие вестей об отце и брате. Где они теперь, что с ними? Живы ли еще, где их искать, и увидятся ли они еще когда-нибудь?
После освобождения из НКВД Циня сразу пошла в больницу, потому что в тот день у нее было ночное дежурство. «Загляну, может, меня ждут. А если нет, еще лучше, скажу, что вернулась, и побегу к Марии Ивановне, а то старушка волнуется». Больничные бараки были слабо освещены. Она шла по длинному коридору в сторону своего отделения. Прошла мимо приемного покоя, где всегда толпилось много народа, поскольку больница исполняла одновременно функцию «Скорой помощи». Дверь в ярко освещенную перевязочную была открыта, и она увидел, как врач с медсестрой суетятся возле операционного стола. Под дверью стояла кучка тепло одетых баб, оживленно что-то обсуждающих. Целина прошла бы мимо, если бы не услышала ребячьи всхлипывания. Она заглянула через плечи женщин. И к своему изумлению узнала в малыше, закутанном в рваный ватник, немилосердно трущем нос, Тадека Долину. Она энергично растолкала баб, присела перед малышом и положила руки ему на плечи.
— Тадек, это ты! Что ты здесь делаешь, деточка? Ты меня узнаешь? Это я, Целина!
Малыш перестал хлюпать носом, оторвал рукав от лица и хмуро взглянул на нее.
— Узнаешь? Это я, Целина, из Калючего. А Генека нашего помнишь?
— Угу, — Целина прижала его к груди. Бабы-водовозы, а это были именно они, стали наперебой рассказывать ей о происшествии…