До сих пор еще не случалось, чтобы в Булушкино кто-нибудь из фронтовиков вернулся, раненый или инвалид войны. Об отпусках даже подумать никто не смел.
И только в самом конце зимы сорок четвертого года в деревню вернулись два инвалида войны. Первым пришел Иван Астафьев, довоенный управляющий совхоза. Вскоре после него вернулся Александр Погребихин, совхозный механик — золотые руки. Афанасьев потерял на войне один глаз и руку. Погребихину миной оторвало ногу.
На встречу Афанасьева сбежалась вся деревня. Людям все было любопытно: как он выглядит, что это за война такая, когда она, наконец, закончится, ну, и не встретил ли там Афанасьев случайно кого-нибудь из булушихинских свояков. Афанасьева, мужчину видного и не старого, заметно смущало его увечье: пустой рукав, заткнутый за пояс увешенной медалями гимнастерки, и черная повязка на пустой глазнице. Дети, две девочки-близняшки, не отрывались от отца. Вера, его жена, совхозный бухгалтер, на глазах помолодела и, сияя счастьем, ставила на стол скромное угощение. Впрочем, как тут было принято, гости тоже принесли, что могли. Пили, вспоминали, пели, плакали…
На встрече Саньки Погребихина тоже гостей хватало, Саньку все любили. Только некоторые бабы с ехидным удовольствием в тайне ждали, как теперь эта потаскуха Маруська в глаза мужу смотреть будет. А Маруська, как ни в чем не бывало, исполняла свою роль гостеприимной хозяйки, громко смеялась, без конца чокалась со своим Санькой. И чтобы всем показать, как она радуется его возвращению, так и липла к нему с шепотками и поцелуями.
— Вот Иуда, вот греховодница! — шипели возмущенные бабы, не забывшие, как Маруська в отсутствие Саньки бесстыже развлекалась с заезжим милиционером. Тем временем ничего не подозревающий Санька, счастливый и радостный, заливал в себя без всякой меры вонючий самогон:
Только через несколько дней, отправив детей к невестке, Санька заперся с Маруськой в хате и бил ее хладнокровно и безжалостно, пока не сломал об нее один из своих больничных костылей. Маруська громко стонала, но плакать и звать на помощь не решилась. И только их перепуганная собака металась по сеням и не знала что делать — выть или лаять…
16
Весной на Булушкино навалился голод. На всех. На людей и живущую рядом с ними живность. Старики вспоминали, что такого голода не было здесь с тридцатых годов, когда советская власть раскулачила крестьян, вымела из амбаров все до зернышка.
На этот раз война не только забрала всех мужчин, но и реквизировала все съестное. Из булушихинского совхоза в Тулун вывезли почти все зерно, картофель, свиней и коров на бойню.
Бабы ругали Абрамова, что он плохо управляет совхозом, отдает все государству, а в совхозе не оставляет ничего. Погреба и амбары пустовали. Лошади с осени овса в глаза не видели. Оставшиеся после мясозаготовок коровы, подкормившись летом на пастбищах, теперь на скупых порциях сена из лесных копенок буквально валились с ног. Свиньи без картошки и отрубей дохли с голода. И, что самое страшное, у людей кончилась мука на хлеб. Для польских семей на хуторе, которые жили только тем, что получали в совхозе, это была настоящая катастрофа. А тут еще и продукты для столовского супа закончились.
Полякам вспомнился страшный голод в тифозных бараках в Калючем. Вернулась куриная слепота. Едва держащиеся на ногах люди выплевывали зубы из кровоточащих, разъеденных цингой десен. И так же, как в Калючем, слабостью голодающих тут же воспользовалась малярия. Ребятня целыми днями блуждала по окрестным лесам в поисках съедобных клубней саранки и черемши. Люди бродили по чуть оттаявшей совхозной стерне, и каждый полусгнивший прошлогодний колосок с парой зерен был для них ценной находкой. А еще кому-то из голодающих пришла в голову идея искать картошку на перекопанных осенью картофельных делянках. Выкопанные из промерзшего грунта картофелины были крошечные, мороженые, подгнившие. Ну и что! Было бы побольше! Размороженная картофельная масса чернела и начинала вонять.