«Мы не нюхать это будем, мы будем это кушать», — пробовала шутить Броня. Она промывала гнилушки дочиста, толкла в сыром виде в ведре и пекла в печи лепешки. Испеченные, они белели от крахмала, были сладковатыми на вкус, и хоть несло от них гнилью, голодный желудок можно было набить.
Броню мучили приступы малярии. Страдал вечно голодный Тадек с запавшими огромными глазищами, со струпьями на голове. Сташек ни о чем, кроме еды, не мог думать. Сам голодный, он мучился еще тем, что не может накормить хотя бы младшего брата. В тайге без оружия полякам делать было нечего, ловить рыбу было еще слишком рано.
В деревне разъяренные бабы ворвались как-то в контору, обругали не просыхающего от пьянства Абрамова, отобрали у него ключи и в поисках еды обыскали все совхозные погреба и амбары. Не нашли ничего, кроме пары пудов зерна да нескольких мешков подгнившей картошки.
— Как же это? Даже на посевную этот пьяница ничего не оставил?
— Что же мы сажать будем, что сеять?
— Давайте сюда Зинку! Она бригадир и к тому же партийная, они вместе с Абрамовым тут совхозом руководят.
Но Зинка, почуяв недоброе, куда-то скрылась. Бабы со злости повыбивали окна в ее доме.
— Так ей и надо, заразе! Командовать рвется, язва! А это за Верку, которая из-за нее в тюрьме гниет!
Еще немного, и женщины разграбили бы местный магазинчик, если бы не продавщица Нинка.
— Вы что, бабы, с ума посходили? Грабить собираетесь? Да что я от вас тут могу прятать? Остатки соли? Пару бутылок водки? Пожалуйста, заходите, хватайте все, только бы потом жалеть не пришлось!
Женщины остыли, устыдились. И может они спокойно разошлись бы по домам, если бы со стороны коровников не примчалась запыхавшаяся Нюрка.
— Бабы, спасайте! Пьяный Санька ворвался с ружьем в коровник и коров убивает!
— Боже мой! Санька коров убивает?
— С ума сошел парень! Чем коровы-то виноваты, сами еле на ногах держатся от голода.
— А где Маруська?
— В нее, суку, пусть стреляет!
— Бегите кто-нибудь к Ивану Афанасьеву, сами с пьяным дураком не справимся…
Пока бабы добежали до коровника, Санька Погребихин успел застрелить двух коров. И в порядке исключения был почти трезвый. Бабы остановились, как вкопанные. Санька, опираясь на костыли, спокойно сворачивал самокрутку.
— Ну, чего глаза вылупили? Я специально молодых яловок выбрал, не стельных.
Убитые коровы лежали у двери. Хоть стрелял он из берданки, крови было немного. В дверях появился Астафьев.
— Саня, ты что тут натворил?
Погребихин поправил костыли, сплюнул окурок.
— Не за то, Ваня, на фронте наши булушкинские парни жизнь отдают, не за то мы с тобой кровь проливали, чтобы наши дети тут с голоду дохли. Нет моих сил больше, на это смотреть…
Вскоре после этого пьяный управляющий Абрамов утонул в половодной Золотушке. Абрамов, когда трезвел, не мог смириться с катастрофой, свалившейся на его совхоз. Терял голову оттого, что идет весна, а зерна на посевную нет. Надумал он немедленно ехать в Тулун, может там окажут помощь. Надумал, и никто не смог его от этого отговорить. Как-то солнечным утром выпил стакан водки для куража, сел на свою Буланку и на глазах почти всей деревни решил вброд перебраться через полые воды Золотушки. Уже почти у противоположного берега подхватил их мощный водоворот, и лошадь вместе с седоком ушла под воду. Через секунду Буланка вынырнула, но уже без седока, и выкарабкалась на берег. Так и утонул Абрамов. А обезумевшая от страха Буланка несколько дней бегала по тому берегу, ржала, пока половодье не спало, и ее не привели обратно в деревню.
Абрамова заменил фронтовик Иван Астафьев. Когда реку уже можно было перейти вброд, Астафьев привез из Тулуна немного зерна и картофеля для посадки. И пару мешков муки на хлеб.
А другого фронтовика, Саньку Погребихина, за убой коров арестовали. Учитывая его тяжелое увечье, фронтовые заслуги и то, что ни кусочка мяса себе не взял, все пошло в столовую на прокорм всего голодающего совхоза, получил Санька всего два года лагерей. Конвоировали его два милиционера, в том числе Ковалев, который гулял с его Маруськой, пока Санька был на фронте. Санька, хоть для куража выпил, был трезв, побрился и на гимнастерку нацепил две фронтовые медали. Перецеловал своих многочисленных детишек в белобрысые головы и без посторонней помощи вскочил на повозку.
— Ну, земляки, до встречи! За меня не бойтесь. С фронта вернулись, и из каталажки вернемся!
Бабы всплакнули. Дети бежали за подводой. А Маруська в голос причитала: