— Напугать тебя хотела, поэтому со стороны тайги зашла, а этот взял и заржал! Я видела, как ты вечером коней по деревне гнал, дай, думаю, пойду попугаю. Не помешаю?
— Ну, ты скажешь!
Сташек освободил ей место на брезентовом плаще. Любка устроилась поудобнее, машинально протянула руки к огню. Сташек подбросил в огонь хвороста. Несмотря на светлую ночь, огонь играл тенями на лице девочки.
— Ну и ночь, видно, как днем. Любишь луну?
— Хорошо, когда она светит, кони не потеряются.
— Глупый ты! Я не о том, что при луне лучше видно, я о самой луне говорю. О ней самой, об огромном колесе, которое сейчас над нами по небу катится. Я луну люблю. Когда светит луна, я иногда просыпаюсь посреди ночи, подхожу к окну и смотрю.
— Так ты, может, лунатик?
— А что это?
— Лунатиков, говорят, луна может даже на крышу затащить. А они себе спят. Ходят по крыше и сами об этом не знают.
— Глупый! Лунатик… Может, ты думаешь, меня луна к тебе привела?
— Ничего я не думаю. Заговорили про луну, и все. Если хочешь знать, мне тоже луна нравится.
— А знаешь, зачем я, если честно, пришла? Не угадаешь. Я попрощаться пришла, Стасик.
— Попрощаться?
— Мы с мамой уезжаем из Булушкино. Навсегда… Если Астафьев даст подводу, может, уже в воскресенье уедем. Дядя Коля забирает нас в Иркутск. Он там директором больницы работает. Письмо написал, зовет нас. Маме работу какую-нибудь в больнице найдет. А я учиться смогу, так дядя пишет. Иркутск — город большой, другой мир, не то, что тут… Ну, мама решилась, едем. Мама говорит, она это для меня делает. А я о ней, о ее здоровье думаю. Как бы там ни было, Стасик, а мы уезжаем. Вот я и подумала, пойду попрощаюсь, а то неизвестно, будет ли еще оказия. Да и стесняюсь по деревне бегать и специально тебя искать. И так девчонки надо мной смеются, что я за тобой бегаю.
Болтали они в ту ночь обо всем, не могли наговориться. Кони спокойно паслись. Огромная луна катилась на запад. На востоке небо меняло цвет, близился рассвет. Костер потух. На траву пала свежая роса.
— Холодно мне.
— Скоро рассвет… Утром всегда так.
— А тебе разве не холодно? Подвинься ближе, накроемся.
Накрылись с головой брезентовым плащом, укрылись от предрассветной прохлады. Грелись своим учащенным дыханием. Несмело, как бы нечаянно, все теснее прижимались друг к другу. И почему-то разговаривали прерывистым шепотом.
— Стасик, скажи честно… Целовался уже с какой-нибудь девчонкой?
— Один раз… Так вышло, она меня поцеловала. Подружка просто.
Сташек вспомнил Здиську. Любка вздохнула:
— А я еще никогда не целовалась. Ни с кем…
Она прижала свое пылающее лицо к его лицу, щекотала волосами, неуверенно искала его губы. Он ответил также жадно и неумело, столкнулся с ее губами с такой силой, что почувствовал солоноватый вкус крови. Они целовались долго, до потери дыхания. Прижимались друг к другу всем телом. Сташек чувствовал, что с ним случилось что-то странное, с чем он никак не мог совладать, что впервые произошло у него с девушкой…
В то же утро Астафьев назначил Сташека в бригаду, которая отправлялась на сенокос на далекую Казацкую поляну. О ночи, проведенной с Любкой, он вспоминал с радостным и одновременно стыдливым удивлением. Значит, вот как все на самом деле бывает между мужчиной и женщиной…
На Казацкую поляну отправились вшестером: четыре бабы, дед Микишка и Сташек с конем. Бригадиром Астафьев назначил ворчливую Соболиху, которую Сташек почти совсем не знал. Как, впрочем, и двух других женщин, Феклу Мурашкину и Катерину Стеблову. Знал он только самую младшую из них, молодую солдатскую вдову Анюту. Он хорошо помнил, как Анюта в прошлом году, получив «похоронку», чуть не сошла с ума. Потом понемногу пришла в себя, вела себя нормально, людей не сторонилась, хотя продолжала одеваться во все черное, носила траур.
Впереди шел дед Микишка, прокладывал дорогу в тайге. За ним гуськом — женщины, а в конце Сташек вел под уздцы Серко. Все были навьючены косами, вилами, продуктами, словом, всем тем, что им могло понадобиться на несколько дней жизни и работы.